ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

* * *

Айх, преславный мой сосед,
Собеседник и соратник,
Сочинитель и поэт,
Коренной шестидесятник.

Последняя книга, над которой трудился Айхенвальд, была о его корнях и генах, о дедах и отцах. Для этого он накопал в архивах горы всякого добра. Как и положено настоящему писателю, он все время был в непрерывной литературной деятельности — собирал материалы, писал, сочинял стихи, обдумывал дальнейшие планы. Если бы таких людей небо призывало к себе по принципу: «он исполнил свой земной долг»; «он завершил дело своей жизни» — то они жили бы бесконечно: их долги со временем лишь возрастают, а главному делу конца не видно. Для Айхенвальда во всю его жизнь оно определялось так: бескорыстное служение России — как и для всей настоящей русской интеллигенции в течение двух веков. Гражданином мира Айхенвальд никогда себя не полагал, Дон Кихота ему интересно было рассматривать на отечественной почве, и Сирано говорит у него по-русски и сплошь на наши больные темы (см. последний его монолог в Юрином переводе).

Профессия Айхенвальда целиком отвечала и оной главной задаче, и его горячей натуре правдоискателя и проповедника — словом, никем иным он не мог быть, как школьным учителем словесности в старших классах. Он занимает почетнейшее место в блистательном ряду знаменитых московских словесников 60-70 годов, из коих, кроме Юры, сразу назову его жену Валерию Михайловну Герлин, Илью Габая и Тошу Якобсона. Для них человечность и гражданственность были синонимы, и более всего их волновала нравственная красота литературы и искусства вообще, а русской — особенно. Преподавание литературы в старших классах — захватывающее дело. Завести класс на диспут, на анализ, на мысль, разбирая сокровища прозы и поэзии. Добиться, чтобы восчувствовали, прониклись, чтобы сами открыли... Сегодня я не знаю поприща благороднее.

У Айхенвальда школа продолжалась дома. Круг его знакомых и друзей на две трети состоит из бывших учеников. Разговор и диспут в этом кругу не прекращался (и не прекращается) никогда, но что особенно отличало Юру — он был веротерпим, умел слушать и, если был неправ, умел это признавать. Родовой признак культурного человека. Встречается редко.

Педагог, настолько, почти семейно близкий со своими учениками, в пору бурного подписания крамольных петиций сразу оказывался вплотную перед вопросом: «А ты?» Айхенвальд, разумеется расписался. Из школы пришлось уйти.

Не было бы счастья, да несчастье помогло: таким образом Айхенвальд стал только писателем, сочинительство из попутного занятия стало главным. Он написал две очень хорошие книги о Сумбатове-Южине и Остужеве. Занимался и просто поденщиной. Например, пересочинил либретто «Принцессы цирка» для кино. Это, так сказать, служба. Служение же тоже продолжилось, но по-своему. Нет, правозащитником Айхенвальд не стал, хотя знаком и дружен был чуть ли не со всеми диссидентами в Москве. И дома у него сам- и там-издат не переводился. Вот Айхенвальд и стал автором тамиздата. За 70-е годы у него вышло там несколько вольнолюбивых книг, из коих впереди всех совершенно крамольная — «Дон Кихот на русской почве». Он очень волновался накануне выхода очередной книжки. Он ждал репрессий и боялся их, но все-таки более всего он ждал самой книги и, дождавшись, гордился. Вот это мне в нем было особенно дорого — что хоть и боялся, а ждал и гордился.

Я все время с удовольствием удивляюсь, читая его стихи: от такого человека, такого с ног до головы педагога естественно ожидать поэзии вроде коржавинской, с его лиро-эпической интонацией и точными формулами. А у Айхенвальда — все нерв, все импульсивность и какая-то странная постоянная песенность. Он и читал свои стихи распевно, с какой-то отчаянной бесшабашностью. Так и вижу его на последнем вечере в Иностранке, в Овальном зале, с листками в руке, с этим покачиванием с пятки на носок, так и слышу это распевное чтение, и в голосе и глазах — взволнованная радость встречи поэта с читателем. А это нечасто у него было.

И кажется мне, была у него еще одна глубокая радость, хотя я не слышал, чтобы он говорил об этом — радость, что дожил до новейших времен, до начала свободы, радость, которой кто-кто, а уж он-то всей своей жизнью, всем своим служением удостоился вполне.

31.07.93 Юлий Ким