МЕМОРИАЛ 
Международный Мемориал / Лента новостей /
 
Лента новостей

— 31 января 2013 г. —

Памяти Николая Поболя

СОБЕСЕДНИК НА ПИРУ 

Павел Полян (Нерлер), Москва

27 января 2013 года, на 74-м году жизни не стало Николая Львовича Поболя.

Его знали многие, очень многие. И в семьдесят с гаком не то что отчество – даже полное имя как-то плохо лепилось к нему. Ибо не было в мире человека более общительного и доброжелательного, более открытого и заинтересованного в собеседнике, чем Коля Поболь. Как не было интереснее и рассказчика – ведь за жизнь он ни разу не уклонился ни от чего, что было или хотя бы показалось ему интересным.

Вот неполный перечень его душевно-телесных привязанностей – водолазное дело, горный сплав на плотах, геофизика, полярная авиация. Колина трудовая книжка – увлекательное чтение: в бесчисленных работах, экспедициях и отпусках было что-то и от бродяжьего принципа «перекати-поле», но особенно хорошо он знал и ценил Северá, Дальний Восток, Кольский полуостров, Саяны, Грузию и Туркмению. Любимыми его местами на планете СССР были Охотск и Тбилиси.

Его дружбу и общество ценили Михаил Светлов и Рувим Фраерман, Аркадий Штейнберг и Семен Липкин, Владимир Яковлев и Александр Морозов. А уж как он сам ценил дружеское общение и застолье – и не передать: фирменные его «баранья нога» или «туркменский плов» на 19 мая (день рожденья) были инвариантами и кульминациями годового цикла и неотъемлемой частью Колиного образа: «Его призвали всеблагие Как собеседника на пир…»

На нас – одновременно – надвигаются не только глобальное потепление, но и глобальное замерзание – душ и бескорыстных человеческих отношений. Пока Коля был жив – он противостоял этой ледниковой эпохе уже фактом своего существования. Теплый, согревающий и мирящий других человек – он был мостиком и лесенкой между людьми.

Его натуральная жизненная философия – она же жизненная практика: «жизнь прекрасна, и ей надо радоваться» – была столь же оптимистической, сколь и конформистской. Но у него был редчайший талант извлекать корни радости и красоты бытия из самых невероятных ситуаций. В сочетании с природным обаянием и живым юмором такое жизнелюбие делало Колю на редкость притягательным и желанным собеседником, – тем, что называется: легкий человек.

Не удивительно, что судьба одарила его и «легкой рукой». Найти в фонде конвойных войск РГВА нужный тебе эшелон – ничуть не проще, чем иголку в стоге сена. А Коля нашел искомое – «мандельштамовский эшелон» 1938 года – и буквально со второй попытки! Он же фактически первым из сторонних читателей увидел в Военно-медицинском музее потрясающие записки еврея-зондеркоммандовца Залмана Градовского, закопанные им в пепел и землю возле четвертого крематория в Биркенау.

И это далеко не единственное, что Коля находил в архивах. Его влекла не только жажда информации, но и сам азарт ее поиска. Чем-то это было сродни другому его любимому занятию – сбору грибов в лесу, но с той лишь, в пользу грибов, разницей, что в архивах нельзя курить. (Грибы, кстати, он находил всегда – и в негрибные годы тоже).

Из архивно-издательских проектов с Колиным участием особо выделю три – книгу «Сталинские депортации. 1918-1953», выпущенную фондом «Демократия» в 2005 году, книгу «Вайнахский этнос и имперская власть» (Росспэн, 2010) и рубрику «Ваши документы!» в «Новой газете» в 2009-2010 гг. Здесь выходили и другие его материалы, в том числе и о мандельштамовском эшелоне – в составе книги «Слово и "Дело" Осипа Мандельштама» (Петровский парк – Новая газета, 2010). Он дружил с «Новой газетой» и как читатель идентифицировал себя именно с ней.

Быть читателем, в особенности читателем поэзии, – в сущности, и было главным колиным призванием и амплуа. Читал он даже не охотно, а жадно: внутри у него всегда была настроена система строгих эстетических и исторических критериев, позволявшая точно и тонко реагировать на прочитанное. Скрипичным ключом и мембраной этой системы был для него Осип Мандельштам, чьи стихи он знал наизусть и мог читать их часами, как, впрочем, и стихи многих других поэтов. Коля стоял у истоков Мандельштамовского общества, был членом его Совета и неизменным участником почти всех его заседаний и дискуссий о поэте, душой и инициатором всех пиров и посиделок в честь поэта. В обществе хранится собранная им весьма специфическая коллекция – подлинные бутылки ото всех напитков, упомянутых Осипом Эмильевичем в стихах или прозе.

В молодости он дружил с архитекторами, художниками и музыкантами (еще в хрущевскую оттепель он «отвечал» за живопись в одном из первых клубов московской интеллигенции – клубе «Музыка» при гостинице «Юность»), в зрелости – с ними же плюс географы и поэты, а в старости – с ними со всеми плюс историки, архивисты и издатели.

Он почти никогда ни с кем не ссорился – был истинным гением дружбы, легкой и верной, немного прокуренной. А курил он практически всегда, без перерыва (до четырех пачек в день!), изводя на это щедрый родительский дар – поистине богатырское здоровье. И в горячей парилке он всегда лез на самый верх: в Селезневских его так и звали – еще и за седину бороды – «святой отец»…

И это непередаваемо, Коленька, насколько нам будет тебя не хватать…

***

Павел Полян (Нерлер). «ИЗЛУЧЕНИЕ» /2010/

Ну и, наконец, Коля Поболь – человек просто из другого мира и теста, инопланетянин: старше нас лет на 10-15 и свободней на все 50. Все в нем поражало: плотовик, подводник, полярник, неутомимый курильщик (тогда – четыре пачки в день, сейчас – «всего» три). В мире живописи и в мире поэзии – у себя дома, парсеки всевозможных стихов – наизусть. Был он – идеальный читатель поэзии: с кругозором и системою взглядов, не пропускающими через себя халтуру, с тонко настроенной на чудо стиха ушною раковиной, не допускающей ни фальши, ни пустоты.

Именно он объяснил мне разницу между Мандельштамом и Кирсановым, которого, наряду с Маяковским и Асеевым, я тогда боготворил. Из Асеева я и сейчас помню строчки: «Как я стану твоим поэтом, коммунизма племя, если крашено рыжим цветом, а не красным время?..» А вот из всего Кирсанова остались только экзотические названия, например, вулкан Покатепепетль. Я искренне принимал их всех троих – их лестнично-пролетную графику, их мастерское жонглирование словами и звуками, в особенности на рифме, – за высший пилотаж поэзии. В течение всего нескольких разговоров Коля полностью меня «перевербовал», одновременно перенастроив мое ухо на совсем другие, нежели лесенка и консонансы, критерии. Добился этого он весьма просто – прочтя мне в ответ на Покапепетль несколько волшебных стихотворений Осипа Эмильича и среди них – «За то, что я руки твои не сумел удержать...».

***

ОТКЛИКИ НА СМЕРТЬ НИКОЛАЯ ПОБОЛЯ

Виталий Белозеров, Ставрополь

Не могу поверить, что Николая Львовича нет... Его  образ светлого человека всегда с нами.

***

Cергей Василенко, Фрязино

Как же нам не хватает и никогда уже не будет хватать Коли! В то, что его больше нет, не верится никак и решительно никак! Светлейший был человек – и таковым останется в наших сердцах!

***

Андрей Калишевский, Москва

Какая нежданная и горькая весть.

Как обухом...

Еще один человек, делавший жизнь радостней, ушел...

***

Инна Лиснянская, Хайфа

Какое горе – умер редкой души человек Николай Поболь.

Трудно даже говорить об этом – ушло от нас огромное чудо доброты, щедрости, понимания и сочувствия.

Коля питал окружающих его людей заботой и включенностью в их судьбы.

Его все любили. С ним дружили настоящие поэты Штейнберг, Липкин, Рейн. А также многие художники.

Занимался он по профессии географией и по любви – поэзией Мандельштама.

Когда Мандельштама в нашей стране мало кто знал, Коля Поболь рассказывал о нем и распространял его стихи.

Очень много Коля помогал молодым, а не только таким старикам, как я.

Если в космосе есть дыры, то глубокая дыра останется с нами после ухода Николая Львовича Поболя.

***

Александр Пахомов, Магадан

О Коле. Казалось, что он будет всегда. А теперь без него Москва для меня стала еще более НЕ-Москвой. Он был одним из «столпов» моей уверенности, что у меня есть еще друзья, есть, куда можно всегда придти и тебе будут рады без всяких задних мыслей. И у нас так повелось, что я всегда долгие годы, прилетая в Москву, в тот же вечер ехал к нему. Меня всегда поражала его доброта ко всем, практически без исключения. Даже, если кто-то и был ему неприятен, он никогда не проявлял своей неприязни. Доброта его, как правило, выливалась в хлебосольство, даже в самые «пустые» годы, в самых вроде бы неподходящих местах. Мы с ним долго проработали вместе, сейчас кажется, что целую вечность, поскольку не помню года, когда он пришел к нам на «чердак» в МГУ. Он был моим заместителем – Хозяином партии, базы географического ф-та МГУ в Охотске, кормильцем, доставалой и пр. и пр. Сидел «на рации», арендовал/выбивал вертолеты, чтобы нас вывозить, перевозить. Любили его и на факультете, и в Охотске, где его знали чуть ли не все. Не помню нигде и ничьей неприязни к нему. И все ждали «Львовича» (так его все там и на факультете тогда звали). И как только прилетали «москвичи», в нашей халупе-базе двери не закрывались ни днем, ни ночью (благо ночи там белые), он, как хозяин, всех привечал, кормил, поил, одарял подарками, которыми мы загодя запасались в столице. Я «дезертировал» из Москвы в 92-м, он еще какое-то, довольно долгое время «проработал-прочислился» на факультете. Но ни должной зарплаты (мне он присылал зарплату «на мороженое»), ни прежней работы у него уже не было – этот период я знаю плоховато. На жизнь, как и многие в то время, он зарабатывал в других местах.

Всего не скажешь... Долго мы его еще будем вспоминать.

***

Андрей Сорокин, Москва

Для нас всех Николай, нисколько не менявшийся во времени, был константой, без которой трудно представить окружающий мир.

***

Йорг Штадельбауэр, из Янгона, Бирма (пер. с немецкого)

Как жаль... Я люблю вспоминать нашу совместную поездку в Дагестан к Шахмардану, тому уже около 20 лет. Как хорошо, что мы успели повидаться с Колей на последней конференции в прошлом году.

***

Шахмардан Мудуев, Махачкала – аул Чуртах

Скорбим и мы вместе с вами по этому горькому случаю утраты нашего близкого друга, свободного человека с большим сердцем. Действительно, представить трудно, что Николая Львовича мы больше не увидим рядом за столом и не услышим его короткие, но емкие тосты. Не увидим Колю, сидящего рядом в парилке. Не увидим его чистые, всегда улыбающиеся глаза, беспрерывный сигаретный дым. Коля великий, добрый, теплый собеседник на любую тему. Одно удовольствие получали мы от его присутствия и общения с ним, я не слышал от него громкого слова, смеха. Иногда говорил ему: «Коля тебя в оперный театр надо определить говори громче». Нет, говорил тихо! Он очень гостеприимный был человек, умел готовить и есть со смаком. Красиво улыбался даже в тяжелое для него время. Был случай, когда в Ставрополе он срочно понадобился, телефон не отвечал, и я в шутку сказал: «Его можно найти там,  где дым поднимается, точно там будет Коля». Коля так смеялся, услышав эту шутку! «Это же надо было давно знать», сказал он, тоже шутя. Он был искренним человеком, за что его и любили мы все! Все, с кем он общался в Дагестане, те, кого он сопровождал в МГУ, все его помнят и вместе с нами скорбят. Мы, вообще-то, надеялись, что у него здоровья хватит надолго, несмотря на то, что он себя не щадил, но оказалось не так. Внезапно покинул он нас. Земля тебе пухом, наш большой и дорогой друг Николай Львович, ты навсегда останешься в наших сердцах и памяти. Выражаем глубокие соболезнования всем близким, родственникам, друзьям.

Шахмардан Мудуев, Исмаил и Садик Магомедовы с семьями, все наши сельчане-Чуртахцы, знавшие Николая Львовича

***

Наум Клейман, Москва

Господи, как это случилось? Ведь так недавно (на НОН-ФИКШН?) мы виделись... Светлая память ему! Ужасно грустно...
Воистину такая смерть есть благо и милосердие богов. Коля и уйти должен был легко. И оставить таким уходом тяжесть в наших сердцах и свет в нашей памяти.

***

Сергей Красильников, Новосибирск

Очень жаль, что ушел из жизни Коля. Мне кажется, что он был представителем той теперь уже крайне редкой породы людей, которые не переставали, что бы судьба над ними ни вытворяла, верить в людскую доброту и нести это доброе начало в себе. Светлая ему память...

***

Александр Ласкин, Санкт-Петербург

Прочел о смерти Николая Поболя и очень загрустил. Мы с ним встречались один раз, я отвозил рукопись книги Ваксель, но так получилось, что провели вместе целый вечер. Этот вечер я всегда вспоминал с теплом, а уж теперь с особым чувством. Светлая память!

***

Лена Макарова, Хайфа

Коля Поболь цельнокройный человек, видимо, по этой причине наши фрагментарные встречи на протяжении тридцати лет носили характер незыблемого постоянства.

С ним все просто: фаршированную рыбу сделать сделаем, дневники Вернадского достать достанем, подтянуть ленивого подростка в науках и искусстве подтянем, покойников на кладбище навестить навестим, в пещеру Маккавеев заглянуть заглянем. Все как по нотам. Между делом узнаешь, если спросишь, а так Коля не рвется рассказывать о себе, он, в основном, слушает, что закончена книга про советских военнопленных писал не он, он только помогал с архивами, девочка поступила в институт после того, как он с ней позанимался математикой, но это не его заслуга, девочка попалась умненькая.

Иногда казалось, что он не принимает эту жизнь всерьез так, марево, закуренное и запитое. Но посмотришь на то, что он делал, о чем думал, какие документы и о чем собирал, подумаешь, нет, он глубоко переживал жизнь, глубоко переживал гибель своего любимого поэта Мандельштама, которого знал наизусть, от корки до корки, и через это, или не через это, гибель невинных в принципе.

У Коли много друзей, наверное, он и сам не представляет, насколько их много. Знал бы, может, и не оставил бы нас. Так горько, что это произошло...

***

Леонид Межибовский, Франкфурт-на-Майне

Удивительно, по внешним признакам я понимал, что Коля меня старше, но в те редкие случаи, когда я его видел, я бы подумал, что он намного младше. Коля и в 70 был мальчишкой по мироощущению то есть, когда человек способен воспринимать все как бы внове. Это очень редко. Я вспомнил, как Коля жил у нас с ним было очень просто и легко. Пожалуй, первый раз в моей жизни, когда смерть формально мало (по количеству встреч) знакомого человека так меня огорчила. Значит, совсем не малознакомый.

***

Полина Поберезкина, Киев

Мои искренние соболезнования всему Мандельштамовскому обществу в связи с кончиной Николая Поболя!

***

Ник Бэрон, Ноттингем (пер. с английского)

Приношу свои соболезнования. Помню замечательную встречу с Колей в 2002 году в кафе «ОГИ» на Большой Дмитровке, превосходное пиво, карпаччо... Позднее, приезжая в Москву, я с ним не виделся. Жаль...

***

Конрад Зелинский, Люблин (пер. с английского)

Как жаль... Помню наши «банные встречи» и многое другое... Коля был необыкновенным человеком.

***

Шарль Уриевич, Париж

Какое горе, какая несправедливость! Я сразу полюбил Колю и мне очень больно.

— Темы —

In memoriam