Вопросы истории, 1995, № 1

ПОЛИТИЧЕСКИЙ АРХИВ XX ВЕКА

Фрагменты стенограммы декабрьского пленума ЦК ВКП(б) 1936 года 

В литературе по истории КПСС нет никаких упоминаний о пленуме ЦК ВКП(б), проходившем 4 и 7 декабря 1936 года. И это не случайно. О нем, согласно указанию И. В. Сталина, запрещалось упоминать в печати. В архиве политбюро ЦК ВКП(б) стенограмма пленума отсутствует. Обнаруженные недавно в личном архиве Сталина, хранящемся в Архиве Президента Российской Федерации, фрагменты этой стенограммы позволяют частично восстановить ход обсуждения вопросов, которые были вынесены на заседания пленума: о проекте второй Конституции СССР и доклад Н. И. Ежова «Об антисоветских, троцкистских и правых организациях» и раскрывают предисторию трагических событий, развернувшихся на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года. Некоторым дополнением к материалам пленума служит письмо Н. И. Бухарина от 7 декабря 1936 г., адресованное Сталину, членам и кандидатам в члены ЦК ВКП(б) с просьбой ознакомить с ним участников пленума и приложить его к стенограмме.

В информации политбюро, разосланной членам и кандидатам в члены ЦК ВКГТ(б), говорилось: «Политбюро ЦК ВКП(б) постановило созвать пленум ЦК ВКП(б) 4 декабря в 16 часов в Свердловском зале Кремля. Порядок дня: 1. Рассмотрение окончательного текста Конституции СССР. 2. Доклад т. Ежова об антисоветских троцкистских и правых организациях».

Первый пункт повестки дня был рассмотрен 4 декабря, и в тот же день был заслушан доклад Ежова и состоялось его обсуждение. В прениях по докладу выступили: Л. М. Каганович, С. В. Косиор, В. М. Молотов. Следующее заседание проходило 7 декабря. Началось оно в 19 часов, хотя первоначально планировалось на 15 часов. В течение четырех часов в ЦК ВКП(б) были проведены очные ставки между Бухариным, которого наряду с А. И. Рыковым и М. П. Томским обвиняли в причастности к подготовке террористических актов против руководителей партии и советского правительства, и Ю. Л. Пятаковым, Бухариным и Л. С. Сосновским.

Протестуя против несправедливых обвинений, еще 22 августа 1936 г. покончил жизнь самоубийством Томский. С энергичными протестами обратились в ЦК ВКП(б) Бухарин и Рыков. В этой связи Сталин поручил секретарю ЦК и председателю Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), ставшему 26 сентября 1936 г. еще и наркомом внутренних дел, Ежову подготовить к пленуму доклад о контактах троцкистских и «правых» организаций.

В докладе Ежова говорилось, что лидеры «правых» знали и одобряли подготовку террористических актов против Сталина и других руководителей.

{3}

Отвечая на это обвинение, Бухарин спрашивал, почему же поторопились с расстрелом Каменева и остальных обвиняемых и не устроили с ними очных ставок. В заключительном слове Сталин признал, что ни в одном из показаний не было прямых указаний на то, что Рыков или Бухарин были связаны с какой-либо террористической группой.

Пленум ограничился следующим постановлением: «а) Принять к сведению сообщение т. Ежова, б) Принять предложение т. Сталина: считать вопрос о Рыкове и Бухарине незаконченным. Продолжить дальнейшую проверку и отложить дело решением до следующего пленума ЦК» (Архив Президента Российской Федерации, оп. 76, д. 20, л. 129–133). Позднее судьба Бухарина и Рыкова была решена на февральско-мартовском (1937 г.) пленуме ЦК ВКП(б).

Редакция благодарит руководство Архива Президента Российской Федерации за предоставленные для публикации материалы.

Заседание 4 декабря 1936 года
Утверждение проекта Конституции

Молотов. Товарищи, разрешите объявить заседание пленума открытым. В повестке дня два вопроса. Первый вопрос — об окончательном тексте Конституции и второй вопрос — доклад т. Ежова о троцкистских и правых антисоветских организациях. Есть ли другие предложения по поводу повестки дня пленума? (Голоса с мест. Утвердить). По первому вопросу слово имеет т. Сталин.

Сталин. Все читали проект Конституции?

Молотов. Все присутствовали на вчерашнем заседании комиссии, значит, можно проект не зачитывать. Есть какие-либо замечания?

Каминский. У меня следующее замечание. Во второй главе «Государственное устройство» в пункте «с» сказано: «Установление основных начал в области просвещения и здравоохранения». В связи с созданием союзного Наркомздрава речь будет итти не только об установлении основных начал в области здравоохранения, но и о руководстве эпидемической борьбой, о целом ряде мероприятий, о борьбе с чумой, об оборонных мероприятиях и т. д. Исходя из этого, я вношу следующую поправку. Сказать так: «Установление основных начал в области просвещения и руководство системой здравоохранения». Я это мотивирую тем, что в пункте «л» говорится о том, что все наркоматы имеют основание для руководства, чего не сказано про учреждения здравоохранения. В таком случае Народный комиссар здравоохранения не будет иметь право решать целого ряда вопросов. В области здравоохранения сейчас меньше всего идет речь об установлении основных начал, а больше дело касается конкретных мероприятий по управлению, по организации бактериологии, организации курортного дела и т. д.

Сталин. Видите, Конституция мешает им лучше работать. Чепуха какая!

Молотов. Разрешите голосовать поправку. (Голоса с мест. Не стоит голосовать.)

Каминский. Тогда разрешите сказать о второй поправке. (Каганович. Учтите опыт первой. Общий смех.) Учту, учту. Я вношу поправку к статье 76-ой, где надо сказать: предприятия и учреждения, потому что не все можно назвать предприятием. (Микоян. Почему нельзя назвать?) По-моему, Институт охраны материнства и младенчества никак нельзя назвать предприятием. (Микоян. А почему нельзя?) Это учреждение, а не предприятие. В самой Конституции устанавливается разница между предприятиями и учреждениями.

{4}

Уншлихт. У меня есть поправка. В главе третьей, в статье 49 говорится о том, что производится всенародный опрос (референдум). По-моему, вместо «всенародный опрос» нужно сказать «всенародное голосование».

Сталин. Голосование бывает тогда, когда выбирают. Опрос лучше. (Любченко. Правильно, это лучше. Референдум это и есть всенародный опрос. Ворошилов. Референдум выявляет, определяет настроения.)

Молотов. Следовательно, поправка отклоняется.

Уншлихт. Следующая поправка к главе IV к статье 58, где устанавливаются нормы представительства конституций союзных республик. Конституции принимаются республиканскими съездами. А в статье 60 говорится, что Верховный Совет принимает конституцию республик и вносит свои изменения. Таким образом выходит, что один раз принимает конституцию съезд, а другой раз... (Каганович. Съездов больше не будет.) А республиканские? (Каганович. То же самое, их не будет.) Последняя статья говорит об этом определенно. (Любченко. А если он захочет принять, нельзя?) Можно принять, но тут говорится, что после того, как выбирается Верховный Совет, тут же принимает конституцию. (Движение в зале. Реплики.)

Молотов. Желающих высказаться нет? Голосую. Кто за поправки т. Уншлихта, прошу поднять руки. Мало— один. (Голос с места. Он сам — за.)

Сталин. Есть одна поправка в статье 72. Здесь говорится: «народные комиссары СССР ведают отраслями государственного управления, входящими в компетенцию СССР». Надо сказать— «руководят». (Голоса с мест. Правильно.)

Молотов. Эта поправка принимается. Есть еще поправки? (Голоса с мест. Нет.)

Из речи т. Ежова

Ежов. ...Зиновьев назвал и 4 фамилии членов запасного центра: Пятакова, Сокольникова, Радека и Серебрякова. Сейчас это целиком подтверждается показаниями самих подсудимых арестованных: Пятаковым, Сокольниковым, Радеком и Серебряковым. Все 4 члена запасного центра дали показания, что они были членами этого центра1. (Сталин. Непохоже, чтобы Пятаков был в запасном центре.) Об этом я скажу, т. Сталин, особо. Во всяком случае, все эти 4 члена запасного центра показали, что они действительно были членами в качестве заменяющих членов центра троцкистско-зиновьевского террористического центра на тот случай, если основной центр будет арестован и уничтожен. (Берия. Но они все же работали вместе с ним.) Об этом я скажу дальше, почему этот центр назывался запасным...

...По Азово-Черноморской организации арестовано свыше 200 чел., во главе с Глебовым, Белобородовым и др. В Грузии свыше 300 чел., во главе с ……, и Окуджава. В Ленинграде свыше 400 человек и в Свердловске свыше 100 человек. Надо сказать, что довольно большой группой троцкистов в Свердловске фактически руководила японская разведка через бывшего начальника Князева. (Сталин. Через т. Кабакова. Смех.) Я уже сказал, что через бывш. начальника Южно-Уральской ж. д. Князева и Турока, которые являются прямыми агентами японцев...

...Видите ли, если даже цинично и грубо поставить вопрос, что Пятаков просто перешел на службу в качестве шпиона и получал за это деньги, то я должен сказать, что, конечно, белогвардейская разведка воспользовалась этим, тем более, что приходят такие видные люди — члены правительства, заказывающие крупные заказы, договариваются с фирмой, чтобы им давали побольше, что все будет оплачено, то, конечно, белогвардейская разведка все это использует. Ни одна заграничная фирма не отказалась бы от этого. (Сталин. Шестов ведь давал информацию немецким агентам

{5}

и получал от них деньги). Да. (Сталин. А этот Ратайчак, он ведь немецкий агент, он ведь получал деньги за информацию от немецкой разведки, он был шпионом. Берия. Настоящий шпион.) Так что я, товарищи, думаю, что Пятаков, несомненно, был, и сам знал об этом, был осведомлен и сам давал такие сведения. Он давал сведения о наших вооруженных силах и о работе нашей химической промышленности. (Берия. И всякие прочие.) Он давал им информацию, которую считал нужным им давать. (Каганович. Раз они стоят за поражение, то ясно, что они шпионы.) Что касается его сторонников, то все они давали шпионские сведения.

...Я уже говорил вам, что член партии, нач. Южно-Уральской ж. д. Князев, член партии, зам. нач. дороги им. Кагановича Турок состояли на службе в качестве шпионов в японской разведке и работали шпионами, диверсантами, получали деньги от японской разведки. (Сталин. Связь с троцкистами имели?) Да, прямую связь имели. С Лившиц имел связь Князев, а Турок имел связь с Дробнисом. (Мирзоян. С 1931 г. они работали? Каганович. Я думаю, что с 1929 года.) По их показаниям, они начали позже работать, но, по нашим материалам, они были завербованы японской разведкой еще будучи в Японии в составе делегации.

...Он так и говорит. Дальше он говорит по конкретным вопросам. Он говорил с Каменевым в 1932 году. Каменев высказал то мнение, что позиции, занимавшиеся им, Каменевым,— против Ленина, на Апрельской конференции 1917 г., полностью оправдались в ходе революции (Шум. Голоса с мест. Вот сволочь! Вот это да!) «...(Читает.) показывает, что такая поддержка не осуществилась и что на нее нельзя рассчитывать в ближайшем будущем». Дальше он говорит, что он говорил... (Сталин. Кто он?) Это Сокольников говорит. «...(Читает.) привлечение свободных иностранных капиталов в форме хотя бы концессий». В соответствии с такой установкой, кажется, насколько я знаю, членам ЦК известны и разосланы материалы о переговорах Сокольникова.

Сталин. Надо сказать, они отрицали, что у них будто бы нет платформы. Платформа была, но неловко было это показать, скрывали. А она была. В чем она состояла? Восстановить частную инициативу в промышленности и открыть ворота иностранному капиталу, особенно английскому. (Берия. Вот негодяи. Любченко. Вот сволочи.) Восстановить капитал, восстановить частную инициативу в сельском хозяйстве, сократить колхозы, кулака восстановить. Выжить из пределов СССР Коминтерн. Вот программа. Мы, говорят, боялись этого сказать. (Голоса с мест. Насчет долгов.) Насчет долгов намек делали на то, что, может быть, старые долги мы вам уплатим, если вы заем дадите. Оттуда отвечают, что заем могли бы дать, если долги будете выплачивать. (Голос с места. Насчет концессий). По концессиям — открыть ворота английскому капиталу и вообще иностранному капиталу. Они имели связь с Англией, Францией, с Америкой. Вот платформа. Они просят англичан. Вы, говорят, не заставляйте нас выдвигать платформу, нам неловко будет. Народ возмутится. Поэтому после прихода к власти мы помаленьку будем ее развертывать, но вы не требуйте от нас, чтобы мы все сразу ставили, ничего тогда не выйдет, народ не согласится. (Косиор. В правительство кого намечали?)...

Ежов. ...Далее они вели конкретные переговоры, по показаниям Рейнгольда и других, Каменев непосредственно вел переговоры с Альфаном. (Сталин. Кто этот Альфан, надо сказать.) Это французский посол у нас, его убрали накануне процесса. (Молотов. Перед процессом.) По поручению Пятакова, переданному через Аркуса, они пытались вести переговоры с английскими правительственными кругами, для чего завязали связь (Молотов. С французскими...) с крупными французскими промышленными деятелями. (Сталин. Вы сказали — с английскими.) Извиняюсь, с французскими. «Аркус вначале предполагал, что не следует завязывать... (Читает. Любченко. Тардье больше подходящ.) Я высказал мысль... (Сталин. Кто это говорит?) Это говорит Членов. (Продолжает читать.) «...интересоваться состоянием обороноспособности СССР».

И вот после этого Яковлев показывает: «Под моим руководством были

{6}

созданы две террористические группы — одна под моим руководством, В составе Куликова, Яковлева и Матвеева — комсомольского работника. И вторая — в лице Афанасьева и Запольского. Первая должна была готовить террористический акт на т. Сталина, вторая — террористический акт на т. Кагановича». (Сталин. А при чем здесь Рыков?) Это Яковлев говорил. (Сталин. А Рыков при чем?) Яковлев дает показания о том, что центр, который был осведомлен о террористических намерениях троцкистско-зиновьевского блока, сам персонально через своих членов считал необходимым перейти к методам террора. И он называет состав центра из: Рыкова, Томского, Шмидта, Котова и Угланова. (Сталин. Кто он? Кто называет?) Угланов это называет, Куликов, Яковлев. (Сталин. Об этом есть показания Яковлева?) Да. Я читал...

Из речи т. Бухарина

Бухарин. ...И вдруг, что за чудовищное такое обвинение? И почему, в конце концов, если вы говорите, что это говорил Сосновский, почему вы мне не даете очной ставки с ним, почему я не имею возможности говорить с ним на очной ставке 2 ? (Сталин. Вам предлагалась очная ставка с Сосновским, ты был болен, искали тебя.) Я же написал Ежову письмо. Я действительно был болен, но я писал, что я больной притащусь, а меня не вызвали 3. (Молотов. Во всяком случае, за этим дело не станет...) Но сейчас ведь пленум ЦК. Я могу сказать, что я говорил с Радеком. Я писал в первом письме 4. Я был страшно с ним откровенен. Я говорил, что надо мной тяготеет такое же обвинение, как и над ним. Я рассматривал его как товарища по несчастью. Я не отрекаюсь. Поймите же, когда человек совершенно одинок, когда у него нет никого, с кем он мог бы поделиться, и когда над ним такое обвинение тяготеет, он станет искать притыка и он приткнется к любому теплому месту. Радек по сути дела находился в таком же положении, как и я, и я приткнулся к нему. (Жуков. Там горячее место, не только теплое.) Горячее, но не теплое.

Сталин. Когда имеется тысяча показаний против тебя, ты не волнуйся, подожди, хотим выяснить, когда имеются показания таких людей, как Куликов — он же считался честным человеком...

Бухарин. Я не видел Куликова с 1928 года.

Сталин. Имеется показание такого человека, как Куликов, Угланов, Сосновский... (Голос с места. Яковлев.) Почему они должны врать на вас? Они могут врать, но почему? Можем мы это скрыть от пленума? Ты возмущаешься, что мы поставили этот вопрос на пленуме, и вот ты стоишь перед фактом.

Бухарин. Я возмущаюсь не тем, что этот вопрос поставлен на пленуме, а тем, что Николай Иванович делает заключение, что я знал о терроре, виноват в терроре и прочее. Относительно Куликова очень просто можно сделать — надо выяснить, где и когда он меня видел, и выяснить, что он меня с 1928–1929 г. не видел. (Сталин. Это возможно.) Во-вторых, я даже не знаю, я даже сейчас не вспоминаю, кто такой Яковлев. (Каганович. Сапожников.) Сапожников был один из группы молодых. Тов. Сталин когда-то показал его записку, я на нее ответил. Но это относится к какому году? Они в 1932 г. уже все были арестованы. Нельзя же все это смешивать в одну кучу!..

...Первое — очная ставка с Сокольниковым 5. Я утверждаю, что она по самой сути своей ничего не могла дать, по той простой причине, что Сокольников сам признал, и я просил это зафиксировать, что со мной ни разу ни о чем не разговаривал о политическом, он говорил о рецензии на книгу своей жены. (Сталин. Но он разговаривал с Томским, который говорил тебе. Берия. Во всяком случае, он не ваш враг.) Я не говорю о Томском, я говорю о себе...

{7}

Из речи т. Рыкова

Рыков. Этот же Сокольников говорил, меня обвинял, что в Ленинграде подготовлены какие-то радиостанции. Ведь это же трагедия. Можно же опросить, проверить, взять людей с этих станций, узнать, что это за люди. Ведь вот такого рода дикие кошмарные вещи.

Сталин. Тов. Рыков, вы, значит, ничего не знали и не догадывались, что что-то такое эти готовят. Сами не принимали участия, но догадывались?

Рыков. Нет и не подозревали ни на йоту. Ведь я же в отъезде был. (Молотов. Убийство Кирова было.)

Сталин. Видите ли, после очной ставки Бухарина с Сокольниковым у нас создалось мнение такое, что для привлечения к суду тебя и Бухарина нет оснований. Но сомнение партийного характера у нас осталось. Нам казалось, что и ты, и Томский, безусловно, может быть, и Бухарин, не могли не знать, что эти сволочи какое-то черное дело готовят, но нам не сказали. (Голоса с мест. Факт.)

Бухарин. Ну что вы, товарищи, как вам не совестно.

Сталин. Я говорю, что это было только потому, что нам казалось, что этого мало для того, чтобы; привлекать вас к суду.

Бухарин. Тов. Сталин, но правда или нет, как только я случайно узнал об этом деле, я сейчас же, будучи у черта на куличках, сел на самолет, послал тебе телеграмму, т. Сталин 6. Я считал совершенно элементарным, что если меня оговорили, то мне дадут очную ставку. (Сталин. Я сказал, не трогать Бухарина, подождать.) Я думаю так: судите по результатам. Но я хочу объяснить совершенно верно. Тут было сказано тебе, что все нужно расследовать с точки зрения обвинительных фактов. Я на несколько часов запоздал, почему нельзя было немного подождать устроить очную ставку. (Сталин. Куликов тоже член вашей группы?) Куликова я не видел 10 лет. (Сталин. Ты можешь проверить его показания. Есть показания Куликова, Угланова и Сосновского.) Сосновский арестован сейчас, а я говорю — в то время. (Сталин. Не хотели вас суду предавать, пощадили, виноват, пощадили.) Вы тогда даже не устроили очной ставки с этими потенциальными негодяями. Тут дело не в пощаде. Я ставлю вопрос относительно прав политической чести. (Сталин. Я извиняюсь, прервал. Рыков, продолжайте.)

Рыков. Я утверждаю, что я с Каменевым виделся и не говорил о политических вопросах никогда...

Из речи т. Саркисова

Саркисов. ...Тут я полностью не оправдал того доверия, которое было мне оказано Центральным Комитетом. Я считал, по крайней мере, что если ЦК партии, если т. Сталин доверяет мне, бывшему оппозиционеру, такую большую область, я считал, что я сумею не дать никакой осечки. А вот на одно лицо я осечку дал. (Сталин. На Шаева?) Да, на Шаева...

Из речи т. Кагановича

Каганович. ...И, наконец, в 1934 г. Зиновьев приглашает Томского к нему на дачу на чаепитие. Томский едет к нему. По-видимому, этому чаепитию предшествовало кое-что другое, потому что после чаепития Томский и Зиновьев на машине Томского едут выбирать собаку для Зиновьева. Видите, какая дружба, даже собаку едут выбирать. Помогает. (Сталин. Что за собака — охотничья или сторожевая?) Этого установить не удалось. После выбора собаки Томский снова едет к Зиновьеву на чаепитие. По поводу этого чаепития Томский спрашивает Рыкова: меня приглашает Зиновьев к себе на дачу. Итти или не итти? Рыков нам заявляет, что он ему

{8}

ответил: «Не надо ходить». Но Томский все-таки пошел. (Сталин. Собаку достали все-таки?) Достали. Они искали себе четвероногого компаньона, так как ничуть не отличались от него, были такими же собаками... (Сталин. Хорошая собака была или плохая, неизвестно? Смех.) Это при очной ставке было трудно установить.

...А Рыков на тот же вопрос заявляет: «У меня к нему произошло некоторое охлаждение. В 1934–1935 г. встречались». А мы знаем, что он встречался с Томским не только в 1934–35 гг., но даже до последнего времени; даже тогда, когда Томского притягивали к ответственности, то Томский спрашивал у вас совета. Вы же это сами заявляли на очной ставке. Не качайте головой. (Рыков. Нет, извините, я этого не заявлял.) Пожалуйста, я прочитаю, я повторю то, что вы говорили на очной ставке. Это совершенно точно.

Рыков. Когда я был у Томского на квартире весной этого года,.. (Голос с места. Какого года?) Этого года, 1936, он мне сказал, что за тот период, когда мы с ним не виделись, к нему поступали запросы из ЦК на документы Зиновьева и он за тот же период отвечал на это... (Сталин. У Зиновьева с Томским был?) Я? (Сталин. У Томского вы были?) Весной этого года, но ни о каких сведениях с Зиновьевым я. не говорил.

Каганович. Разрешите мне зачитать. «...(Читает.) но я был против этого приглашения». Видите, одно то, что он спрашивает Рыкова, а Рыков говорит о том, что он против, разве это не есть политический акт, разве это личные отношения? (Буденный. Почему Томский не спросил Кагановича, можно ли итти?) Томский у вас не спрашивал, встречаться ли ему там с Малкиным или с кем-нибудь другим,— он спрашивал вас о встрече с Зиновьевым. Вы говорите, что вы категорически ему возражали...

Из выступления И. В. Сталина

Сталин. Я хотел два слова сказать, что Бухарин совершенно не понял, что тут происходит. Не понял. И не понимает, в каком положении он оказался, и для чего на пленуме поставили вопрос. Не понимает этого совершенно. Он бьет на искренность, требует доверия 7. Ну хорошо, поговорим об искренности и о доверии.

Когда Каменев и Зиновьев заявили в 1932 г., что они отрекаются от своих ошибок и признают позицию партии правильной, им поверили. Поверили потому, что предполагали, что коммунисту — бывшему или настоящему — свойственна идейная борьба, этот идейный бывший или настоящий коммунист борется за свою идею. Если человек открыто сказал, что он придерживается линии партии, то, по общеизвестным утвердившимся в партии Ленина традициям, партия считает — значит человек дорожит своими идеями и он действительно отрекся от своих ошибок и стал на позиции партии. Поверили — ошиблись. Ошиблись, т. Бухарин. Да, да. Когда Смирнов и Пятаков заявили, что они отрекаются от своих взглядов, открыто заявили об этом в печати, мы им поверили. Тоже исходили при этом из того, что люди выросли на марксистской школе, очевидно, дорожат своей позицией, своими идеями, их не скрывают, за них борются. Поверили, орден Ленина дали, двигали вперед и ошиблись. Верно, т. Бухарин? (Бухарин. Верно, верно, я говорил то же самое.)

Когда Сосновский подал заявление о том, что он отрекается от своих ошибок, обосновал это, и обосновал неплохо с точки зрения марксистской, мы поверили и действительно сказали Бухарину: «Ты его хочешь взять в «Известия», хорошо, он пишет неплохо, возьми, посмотрим, что выйдет». Ошиблись. Верь после этого в искренность людей! У нас получился вывод: нельзя бывшим оппозиционерам верить на слово. (Оживление в зале. Голоса с мест. Правильно, правильно!) Нельзя быть наивным, а Ильич учил, что быть в политике наивным— значит быть преступником. Не хотим мы быть преступниками. Поэтому у нас получился вывод: нельзя на слово верить ни одному бывшему оппозиционеру.

{9}

Несколько фактов. Пятакову, когда арестовали его жену, написали телеграмму, он был где-то на юге, кажется, в Кисловодске. Он оттуда коротко ответил, что не может найти аргументов против своей жены, но раз в Москве сочли нужным ее арестовать, значит так надо. Приехал. Показания мы ему все давали читать. Он говорил, что Зиновьев, Каменев и Мрачковский оговаривают его в показаниях. Так говорили и другие, только-только арестованные или привлеченные к процессу. Он пришел к нам и сказал: «Ну что я могу сказать против этих людей, как я могу оправдаться? Врут они, хотят загубить меня». Попробовали мы ему говорить: «Хорошо, но ты выступал общественным обвинителем против эсеров. Выступи общественным обвинителем против них» 8.— «Хорошо, с удовольствием». Он готовился. Но мы обдумали и решили, что это не выйдет. Но эта проба нас на минуту стала убеждать в том, что, может быть, человек прав. Что значит выставить его в качестве общественного обвинителя? Он скажет одно, ему будут возражать обвиняемые, скажут: «Куда залез, в обвинители. Ты же с нами вместе работал?!» А к чему бы это привело? Это превратило бы процесс в комедию и сорвало бы процесс.

Поэтому Пятакову сказали: «Нет, хотя мы и поставили вопрос о том, чтобы ты. пошел общественным обвинителем, но это дело не выйдет». Он опечалился: «Как же я могу доказать, что я прав? Дайте мне, я собственноручно расстреляю всех тех, кого вы приговорите к расстрелу, всю эту грязь, всю эту сволочь. Какие же еще доказательства вам нужны? Объявите в печати после приговора и после того, как приговор будет исполнен, что исполнение приговора провел т. Пятаков». Это обстоятельство нас тоже должно было несколько поколебать. Но, с другой стороны, мы никогда не объявляли, кто выполняет приговор. И решили: объявить — никто не поверит, что мы его не заставили это сделать. Мы сказали, что это дело не выйдет, неловко, никто не поверит, что вы добровольно пошли на это дело, а не по принуждению. Да и, кроме того, мы никогда не объявляли лиц, которые приводят приговоры в исполнение. «Что же мне делать, дайте выход. Дайте мне написать статью против троцкистов».— «Хорошо, напиши». Написал, разгромил Троцкого и троцкистов 9.

А что же теперь оказалось, вы поглядите! После этого мы человек 50, по крайней мере, опросили. Ведь они все нутро Пятакова выворотили. Это же чудовищный человек оказался! Почему он шел на то, чтобы выступить общественным обвинителем? Почему он шел на то, чтобы самому расстреливать своих товарищей? Оказывается, у них правило такое: ежели твой единомышленник-троцкист арестован и стал выдавать людей, его надо уничтожить. Вы видите, какая адская штука получается. Верь после этого в искренность бывших оппозиционеров! Нельзя верить на слово бывшим оппозиционерам даже тогда, когда они берутся собственноручно расстрелять своих друзей.

Радек до последнего времени, до вчерашнего дня все пишет мне письма. Мы задержали дело его ареста, хотя оговоров было сколько угодно с разных сторон. Все, сверху донизу, оговаривают Радека. Мы задержали дело его ареста, а потом арестовали. Вчера и позавчера я получил длинное письмо от него, в котором он пишет: страшное преступление совершается. Его — человека искреннего, преданного партии, который любит партию, любит ЦК и прочее и прочее, хотят его подвести. Неправильно это. Вы можете расстрелять или нет, это ваше дело. Но он бы хотел, что бы его честь не была посрамлена. А что он сегодня показал? Вот, т. Бухарин, что получается. (Бухарин. Но я ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра ничего не могу признать. Шум в зале.) Я ничего не говорю лично о тебе. Может быть, ты прав, может быть — нет. Но нельзя здесь выступать и говорить, что у вас нет доверия, не веры в мою, Бухарина, искренность. Это ведь все старо. И события последних двух лет это с очевидностью показали, потому что доказано на деле, что искренность — это относительное понятие. А что касается доверия к бывшим оппозиционерам, то мы оказывали им столько доверия... (Шум в зале. Голоса с мест. Правильно!) Сечь надо нас за

{10}

тот максимум доверия, за то безбрежное доверие, которое мы им оказывали.

Вот вам искренность и вот вам доверие! Вот почему мы этот вопрос ставим на пленуме ЦК. Но из-за того, что Бухарин может обидеться и возмущаться, мы должны скрывать это? Нет, чтобы этого не скрывать, надо поставить вопрос на пленуме. Более того, бывшие оппозиционеры пошли на еще более тяжкий шаг для того, чтобы сохранить хотя бы крупицу доверия с нашей стороны и еще раз демонстрировать свою искренность,— люди стали заниматься самоубийствами. Ведь это тоже средство воздействия на партию. Ломинадзе кончил самоубийством, он хотел этим сказать, что он прав, зря его допрашивают и зря его подвергают подозрению. А что оказалось? Оказалось, он в блоке с этими людьми. Поэтому он и убился, чтобы замести следы.

Так это политическое убийство — средство бывших оппозиционеров, врагов партии сбить партию, сорвать ее бдительность, последний раз перед смертью обмануть ее путем самоубийства и поставить ее в дурацкое положение.

Фурер. Какое письмо он оставил тоже после самоубийства, прочтя его можно прямо прослезиться. (Косиор. Как бы не так.) А человек мало-мальски политически опытный поймет, что здесь дело не так. Мы знаем Фурера, на что он был способен. И что же оказалось? «Он прав, он любит партию, он чист, но при мысли о том, что кто-либо в партии может подумать, что он, Фурер, когда-то смыкался с троцкистами, нервы его не выдерживают, честь его не позволяет остаться ему жить». (Косиор. Оклеветали его!) А что оказалось? Оказалось — хуже не придумаешь.

Томский. Я бы вам посоветовал, т. Бухарин, подумать, почему Томский пошел на самоубийство, и оставил письмо — «чист». А ведь тебе видно, что он далеко был не чист. Собственно говоря, если я чист, я — мужчина, человек, а не тряпка, я уж не говорю, что я — коммунист, то я буду на весь свет кричать, что я прав. Чтобы я убился — никогда! А тут не все чисто. (Голоса с мест. Правильно!) Человек пошел на убийство потому, что он боялся, что все откроется, он не хотел быть свидетелем своего собственного всесветного позора. И Фурер, и Ломинадзе... (Микоян. И Ханджян.) и Ханджян, и Скрыпник, и Томский. Вот вам одно из самых последних острых и самых легких средств, которым перед смертью, уходя из этого мира, можно последний раз плюнуть на партию, обмануть партию. Вот вам, т. Бухарин, подоплека последних самоубийств. И Вы, т. Бухарин, хотите, чтобы мы вам на слово верили? (Бухарин. Нет, я не хочу.) Никогда, ни в коем случае. (Бухарин. Нет, не хочу.)

А если вы этого не хотите, то не возмущайтесь, что мы этот вопрос поставили на пленуме ЦК. Возможно, что Вы правы, Вам тяжело, но после всех этих фактов, о которых я рассказывал, а их очень много, мы должны разобраться. Мы должны объективно, спокойно разобраться. Мы ничего, кроме правды, не хотим, никому не дадим погибнуть ни от кого. Мы хотим доискаться всей правды объективно, честно, мужественно. И нельзя нас запугать ни слезливостью, ни самоубийством. (Голоса с мест. Правильно! Продолжительные аплодисменты.)

Н. И. Бухарин И. В. Сталину, членам и кандидатам ЦК ВКП(б) 10

7 декабря 1936 г., 10 час. утра.

В речах на 4-ом заседании пленума ЦК, в особенности в речи т. Кагановича, была развита обвинительная аргументации против меня с различных точек зрения: и с общеполитической (программно-платформной), и с организационной, и с тактической, при использовании соответствующих показаний и на основании ряда общих соображений. Насколько я мог удержать в памяти эту аргументацию, я противопоставляю ей и в интересах объективного разбора дела, на чем особенно настаивал т. Сталин, и в интересах своей собственной защиты, свою аргументацию.

{11}

I. Программа-платформа

В ряде речей был поднят вопрос о платформе контрреволюционеров. Тов. Каганович выставил тот аргумент, что у всех бывших оппозиционных групп, превратившихся при продолжении борьбы ныне в своем развитии в контрреволюционные банды, у всех них, включая теперешних троцкистов-террористов,— одна платформа, списанная у правых и сформулированная еще в давние годы (борьба против индустриализации, коллективизации и т. д.). Отсюда следует заключение — немудрено, что на ней объединились все они и теперь, включая, что предполагает мою виновность от начала до конца, и меня самого. Это — аргумент виновности от «программной стороны». Напоминаю прежде всего, что в заключительном слове на процессе т. Вышинский выставлял, на основе своих данных, тезис о «голой власти» 11. Напоминаю также, что в своем письме членам ПБ ЦК ВКП(б) я возражал против такой постановки вопроса о троцкистах-зиновьевцах, считая ее совершенно недостаточной и поверхностной 12.

Что же предлагает т. Каганович как объяснение, служащее ему в то же время обвинением против меня? Старую (1928/29 г.) платформу правых! Скажите, однако, разве можно предположить, чтобы кто-либо на пороге 1937 г. просто повторял какие бы то ни было установки 1928/29 годов? Конечно, это предположение не выдерживает критики. Но оно противоречит и непосредственным фактам. Что касается троцкистов, то ведь у них есть пресса, документы, даже свой т. н., с позволения сказать, IV интернационал. Их платформа, от начала до конца дышащая контрреволюционной злобой против СССР и нашей партии, весьма современна, и она объясняет и их пораженческую тактику и их террор. Она исходит из тезиса о превращении «бюрократии» СССР в новый класс-эксплуататор (завершение термидора), из бешеного отрицания нашей внешней политики (и по линии СССР, и по линии Коминтерна), отрицания тактики народного фронта как предательства, отрицания всей нашей позиции по отношению к защите отечества и т. д. Против якобы совершенно переродившейся власти — у них лозунг свержения, пораженческая тактика во время войны и союзы с кем угодно для этой цели. При такой бешеной злобе к самым основам нашей политики (и еще более к ее персональным носителям) и при централизации нашей власти они поставили и вопрос о терроре в порядок дня. Законченные изменники, но с актуальной программой на злобу дня.

Я не осведомлен о том, что думают правые, оставшиеся правыми, по той простой причине, что, как сказано, не имел и не имею с ними связей. Что касается меня лично, то даже при полном недоверии к моим словам, все же нельзя предположить, чтобы я мог просто пройти мимо двух пятилеток. В действительности же я не имею ни атома разногласий с партийной линией, доказанной и проверенной гигантским массовым опытом всех последних лет, и все последние годы эту линию со всей горячностью и убежденность защищал. Это т. Каганович считает заранее исключенным! Я категорически отрицаю какую бы то ни было солидаризацию — и в прошлом, и в настоящем — с рютинской платформой (о чем говорится, судя по речам, в показаниях Сосновского). Рютинской платформы я даже не читал и никак не мог ее обсуждать на «центре организации», ибо никакого «центра организации» в это время, т. е. поздней осенью 1932 г., не существовало. Тов. С. Косиор удивляется, что мне показали платформу, а я ее не читал. Дело объясняется очень просто. Показывал мне ее, если не ошибаюсь, сам Сталин. Я эту платформу перелистал, прочел оглавление, затем был разговор со Сталиным на тему, кто ее мог написать. Значит, в этих пределах плюс последующий разбор дела на ЦК, разумеется, у меня было о ней известное представление. Но ведь мне хотят навязать, будто я считал эту грязную стряпню своим евангелием, неоднократно мной обсуждавшимся. А когда я против этого защищаюсь, т. Молотов называет меня самоадвокатом. Что ж поделать, если мне приходится защищаться от чудовищных наветов одному, и только самому? Рютинскую платформу я, на основе вышеупомянутых данных, всегда считал грязной контрреволюционной стряпней.

{12}

Но пойдем дальше. Ведь рютинское произведение, как известно, датируется 1932 г., а с тех пор произошли гигантские изменения во всей стране и во всем мире. Кто же может теперь вообще стоять за платформы, столь архаические? Значит, общий аргумент о платформе в той форме, как он развивался т. Кагановичем, неправилен. Правильным остается лишь положение, что все виды оппозиции превращаются, если они вовремя не остановятся в своем развитии, в контрреволюцию, которая ведет к реставрации капитализма. Между тем на основе этих неверных общих рассуждений т. Каганович делает свой вывод, будто можно считать установленным (!!) факт (!!), что Бухарин солидаризовался целиком с платформой троцкистско-зиновьевской банды, и что это верно и для 28, и для 32, и для 33, и для 1934 годов! Как можно делать такие выводы?!

II. Оргсвязи и террор

Против меня выдвигался ряд «аргументов», говоривших о моем якобы «участии» в злодейской работе троцкистов-зиновьевцев. В своей речи т. Каганович (и т. Сталин в своих репликах-вопросах) останавливались на показаниях Угланова, Яковлева, Куликова.

Но прежде всего — еще раз об очной ставке моей с Сокольниковым. Тов. Ежов и т. Каганович утверждают здесь, что у них от этой ставки получилось впечатление, что я знал о террористических установках. Знал — значит имел известное отношение. Мне же было сказано после ставки, что у них впечатления такие, что я к делу не имею отношения. Мне кажется, что последующие разъяснения насчет юридических и неюридических оснований не могут относиться к впечатлениям. Но я-то утверждаю, что из этой очной ставки ничего нельзя было получить, т. к. Сокольников признал, что он со мной о политике не разговаривал. Отчего же могли получиться «впечатления»?

Нельзя не отметить всей категоричности утверждений т. Ежова, который говорил, что «правые», т. е. и я в том числе, безусловно были осведомлены о всех террористических и иных планах троцкистско-зиновьевского блока. Тов. Сталин говорил лишь о сомнениях «партийного характера». Я понимаю, что при сложившейся обстановке можно подозревать. Но я не понимаю, как можно на этой основе давать категорические формулировки в духе т. Ежова. Здесь уже считается доказанным то, что доказательству еще подлежит и может быть целиком отвергнуто.

Теперь о правых, о показаниях Угланова, Яковлева, Куликова. В своем письме члена ПБ ЦК ВКП(б) я утверждал, что около конца 1933 г. я оборвал даже личные отношения с Томским и Рыковым, был у Томского, вероятно, всего однажды и у Рыкова последний раз, думаю, в 1934 году. Таким образом, даже личные связи, прежде столь тесные, были оборваны. Уже по одному этому существование прежней «тройки» — миф и клевета одновременно. Я предлагал обследовать этот вопрос со всех материальных его концов.

Теперь вопрос об Угланове. Угланова я видел последний раз накануне отъезда в отпуск в Среднюю Азию, в 1932 г., настаивая на полной сработанности с партией, предупреждая против всевозможных шатаний, которых я опасался из-за неустойчивости Угланова. С тех пор я от Угланова и об Угланове не имел абсолютно никаких известий, ни письменных, ни устных, ни прямых, ни косвенных. Следовательно, что бы ни показывал Угланов, это не может иметь по отношению ко мне никакого значения за вторую половину 32, за 33, 4, 5 годы. Если Угланов показывал, что он, Угланов, как говорил т. Каганович, готовил убийство Кирова, то этот страшный факт доказывает, до чего докатился Угланов, продолжая борьбу и не остановившись. Напрасно т. Каганович описывает Угланова твердым человеком: У[гланов] — неимовернейший истерик с огромными колебаниями. Он был ярым антитроцкистом в период общей борьбы с Троцким. Он первый ушел от правых, вместе с Куликовым на ноябрьском пленуме 29 года. Он, очевидно, снова вернулся к фракционной работе и затем «эволюционировал» к троцкистам и зиновьевцам.

{13}

Но при чем здесь я? Разве я отвечаю за всех бывших когда-то со мной людей? Тогда почему товарищи, бывшие в «демократическом централизме» и отошедшие от него, не отвечают за Дробниса, бывшие когда-либо с Троцким,— за Троцкого, бывшие с Зиновьевым,— за Зиновьева — Каменева и т. д. и т. п.? Разумеется, я ни в малой степени не хочу задеть этих сидящих сейчас на пленуме товарищей. Наоборот, я хочу показать всю вздорность такой постановки вопроса. Следовательно, для вины нужно еще, чтоб обвиняемый эту вину совершил, т. е. чтоб он был с антипартийными людьми связан преступной связью общих задач, целей, дел. Но где здесь по отношению ко мне хоть тень доказательства? Или это неправда, что я не видел Угланова с лета 1932 г., а также и его ближайших друзей? Нет, это правда, и поэтому «эволюция» Угланова не имеет никакого отношения к моей эволюции: мы стоим по разные стороны баррикады.

Если т. Сталин ставит вопрос о расследовании, то т. Каганович с размаху прямо утверждает, что «нам», и мне в том числе, «не удалось осуществить подлое убийство Кирова». Что это такое? Какое право — политическое, юридическое и нравственное — т. Каганович имеет произносить подобные слова? И это называется «Разбором дела»! В «доказательство» т. Каганович приводит следующий аргумент: Томский бывал у Зиновьева, а я как «философ» должен был «унюхать» терроризм Зиновьева. Я не буду снова повторять о своих отношениях с Томским. Но почему, например, т. Каганович не «унюхал» своего зама, Лившица? А ведь не «унюхал»! Это не упрек, а констатирование общей беды, проистекавшей из-за особой виртуозности маскировки. Значит, нельзя такими аргументами доказывать чью-либо виновность. Это слишком просто.

Примерно то же относится и к показаниям Яковлева и Куликова, о рютинской платформе я уже говорил. Я совершенно не имел за последние годы никакого представления о том, где они, что они делают вообще, уже не говоря о политике. Что это так, можно, я думаю, объективно доказать путем соответствующих вопросов. Таким образом, падает все построение о каком-то правом центре во главе с Бухариным и др. и его ближайшем окружении и о переходе этого «центра» на троцкистские рельсы. Все это вздор и чепуха. Не вздор и не чепуха — возможность «самостоятельной» эволюции Угланова и К°, но уже без всякого отношения и без всякой связи со мной: они разочаровались в «изменившем» Бухарине и стали искать себе других. Этого я не отрицаю — это возможно.

Переносить собрания 1928 г. у меня на квартире части членов ЦК, кстати, эти собрания были открытыми, в Кремле, где все регистрировалось, на последние годы — это значит перемешивать все и вся. Кстати, т. Каганович оперирует всюду неизменными категориями: у него платформы и люди стоят на одном месте, а в то же время аргументы берутся из разных эпох. Например, тот же Угланов был, повторяю, главной фигурой в Москве против Троцкого, и Троцкий бешено его ненавидел в свое время. Если теперь Угланов стал близок к троцкистам, то это есть лишь подтверждение его крайней неустойчивостью, из которой могли проистекать различные последствия.

Тов. Каганович, говоря о различных связях, употребляет для доказательства часто прием такого рода: если X видел Y, а Y видел Z, а Z видел Е и при этом, скажем, передал ему список кандидатов в новое правительство, то, значит, X об этом знал. На самом деле это может быть, а может и не быть, и общим доказательством такой прием служить отнюдь не может.

Тов. Каганович останавливался и на слепковцах. Но, как известно, они были арестованы еще осенью 1932 г., и как ни поучительна история этой группы, скатившейся к контрреволюции, но она не может быть материалом для непосредственных суждений о деятельности за последние годы. А именно этот вопрос и подлежит распутыванию.

За Томского я отвечать не берусь и не могу после того, как наши отношения порвались. Относительно встречи т. Сталина с Томским в 1928 г., еще до образования правой оппозиции, я очень мельком, помнится, слышал тогда же от Томского, и рассказ его не мог отличаться ясностью,

{14}

ибо во время встречи Томский, как он говорил, был в абсолютно невменяемом состоянии. Сообщать Сталину дополнительно о том, что Т[омский] говорил тому же Сталину, было бы по меньшей мере странно. Я не придал значения угрозе Т[омского]. Но, по-видимому, и сам т. Сталин не придал ей значения большего, чем пьяной выходке. Важно отметить и то, что Т[омский] ни разу не возвращался к этой теме ни в едином из бывших с ним разговоров 13. О его настроениях после нашего фактического разрыва я просто ничего не могу сказать, кроме малообоснованных гипотез, равно как и о его разговорах с Зиновьевым. Только здесь т. Каганович явно преувеличивает, когда говорит о связях Т[омского] с Зиновьевым до 1936 г., ибо уже с конца 1934 г. Зин[овьев], как известно, сидел под замком.

Тов. Каганович подробно останавливался на том, что во время моей очной ставки с Сокольниковым выяснилось следующее: я сказал С[окольников]у на одном из заседаний ПБ о недопустимости писать статью, которую он просил поместить в «Известиях», под псевдонимом, так сказать, «нелегально», и упомянул, что я то же говорил и Рыкову о такой легальности. Отсюда т. Каганович сделал вывод: я говорил с Сокольниковым как его соучастник! Между тем вопрос объясняется крайне просто: чуть ли не на том же заседании ПБ я просил как газетчик у Рыкова дать хоть одну статью о Наркомсвязи, который все ругают, но который молчит, точно он на нелегальном существовании каком-то. Вот эту словесную метафору т. Каганович превращает в доказательство наличия идейной и организационной общности у меня с С[окольников]ым! Отсюда понятен и ответ на вопрос т. Кагановича, почему я сказал о Рыкове, а, например, не о нем, Кагановиче. Да потому, что я статью просил у Рыкова, т. Каганович имеет у нас «отличную прессу», как говорят англичане, 2) потому, что комиссариат Рыкова, а не К[аганови]ча, был немой, точно нелегальный. Вот и все.

Т. Косиор в своем выступлении, вопреки более естественным обвинениям, наоборот, ставил мне в упрек то, что я не виделся со своими бывшими единомышленниками, а с ними нужно было видеться, чтобы их переубеждать. Но — скажите — разве если бы я это делал, не было бы мне предъявлено обвинение в сохранении прежних групп, а в ответ на указание о характере разговоров не сказали бы мне, что «не верим», «знаем» и т. д.?

Возвращаясь еще раз к углановской «группе», можно поставить вопрос о том, что вопрос ставил в репликах и т. Сталин, чем же объясняются показания этих людей, касающиеся меня. Не знаю. Но думаю, что нужно проверить, не нашелся ли среди них или около какой-нибудь свой «вождь», оперировавший чужими именами. Во всяком случае еще и еще раз обращаю внимание на тот факт, что связи у меня с этими людьми и с Углановым никакой не было, и я о них не имел ни малейшего представления начиная с 1932 года.

III. Засоренность аппаратов, личные отношения и т. д. как косвенные улики

Против меня выдвигается еще два ряда аргументов: 1) о засоренности аппаратов, в коих я работал; 2) о личных, дружеских связях. Начну с «Известий». Я прежде всего отвожу упрек в том, что я не принимал участия в последней чистке этого аппарата (в предыдущих я таковое участие принимал). Я этого и не мог сделать. ПБ меня ведь нарочно не ввело в состав соответствующей комиссии по причине весьма понятной: ведь я сам был взят под подозрение. Комиссия вела свою работу в полной от меня конспирации, и я поэтому считал лояльным ничего не спрашивать у нее и думаю, что это в моем положении было совершенно правильно.

Теперь конкретно о людях. Тов. Молотов говорил, что секретарь редакции Лям оказался сволочью из сволочей, а я за него держался. Я не знаю, в чем он обвиняется. Молотов зря говорить не станет, и, следовательно, Лям оказался прохвостом. Но я должен объяснить пленуму: 1) что Лям работал в «Известиях» задолго до моего прихода, всего чуть ли не 10 лет на

{15}

одном месте; 2) что он был отличным газетчиком; 3) что держался он в высшей степени партийно, однажды только он был обвинен в словах, коих он не произносил; 4) что, когда я в отпуске в Ташкенте, где он работал вместе со Старчаковым довольно долго, запросил тамошнюю партийную руководящую публику, мне был дан хороший отзыв. Все чистки он проходил. Обвинения против него на чистках отметались. Наконец, могу сослаться и на то, что т. Мехлис несколько раз просил меня «уступить» ему Ляма и вел переговоры с Лямом о работе в «Правде». А Мехлис очень строго подбирает людей.

Старчаков, коего фельетон о театре Мейерхольда т. Молотов мне расхваливал как исключительно образцовую критику («именно то, что нам нужно»), долголетний интимный друг Алексея Толстого и Ляма, тоже с неплохими отзывами и из Ташкента. Я не замечал за ним ничего. Арестован. В чем обвиняется, не знаю. Был в «Известиях» задолго до меня,

Я. Фин, работник секретариата, голосовал за Томского во время профсоюзной истории. Был в «Известиях» задолго до моего прихода. Как старый газетный работник профессионально работал очень хорошо. Все сотрудники его всегда поддерживали. Его я не брал на работу, а выгонять не имел достаточных оснований.

В Иноотделе у Радека я раз, сделал прямую ошибку: поймал немца Гауса — служил у нас в Разведупре, пользовался вниманием Радека — на цифровом статийном материале, обеляющем Германию. Устроил ему дикий скандал, но выгнать — не выгнал, опасаясь ссоры с Радеком, с которым по редакционным делам у меня были постоянные тяжелые конфликты. Вообще Иноотдел я почти отдал на откуп Радеку, ибо боялся его терять, ему верил. Это, конечно, тяжелейшая ошибка.

Сам Радек пользовался у меня очень большим доверием: я считал, что его со всех сторон проверили, раз он имеет доступ к секретнейшим вещам, получает часто директивы непосредственно от партруководства, получает деликатнейшие поручения за границу: поездка в Польшу и т. д.

Тов. Молотов упрекает меня в том, что я не раскусил Радека. Но его никто не раскусил. Когда я на пленуме сказал, что доверял Радеку потому, что «все доверяли и вы доверяли», т. Каганович ответил: «Мы ему давали работу, а это совсем другое». Этого я не могу понять. Раз давали такую работу, значит и доверяли. Нельзя без доверия дать сложное дипломатическое поручение. А раз доверяли, да еще в таких вещах, то сомнения у меня не было. Когда т. Каганович говорил: «Вы знали, что Р[адек] был активным троцкистом, что он был связан с этой бандой, почему вы с Радеком были большими друзьями, вы Радеку доверяли». Но доверяли и Пятакову, и Смирному, и Лившицу, и многим другим. К несчастью, это так! Если людям настолько доверяют, то и дружеские отношения не зазорны. Другое дело, что все здесь было ошибкой. Но это же не злая воля! Мне самому теперь крайне тяжело сознавать, что я попался на удочку исключительно тонкого и растленного двурушника. Тов. Молотов в своей речи, кстати сказать, производит в мои друзья Сокольникова. Но с Сокольниковым я был близок лишь в эмигрантские времена, то есть примерно около 20 лет назад.

Возвращаюсь к «Известиям». Не буду останавливаться на других случаях. Скажу только о Сосновском. Его я действительно пригласил, после постановления ПБ о его восстановлении в партии и с личного разрешения т. Сталина, к которому я обратился с этим вопросом. Значит, никак нельзя было сказать, что я под сурдинку «накопил» Сосновского. К сожалению, я здесь ошибся.

В Академии Наук оказалось большое количество троцкистской сволочи. На меня — в силу моего положения — пытались взвалить ответственность чуть ли не за всю Академию, против чего я протестовал. Здесь у меня было несколько ошибок с приглашением людей. Этот участок фронта вообще очень засорен. Поэтому, например, в исторической комиссии у Жданова 14 оказалось достаточное количество выбывших, а весь исторический фронт молодых историков почти не существует. Я не думаю утверждать,

{16}

что у меня оказалось достаточно бдительности, прозорливости и знания людей, чтобы, как выразился т. Каганович, разнюхать врагов. Мы (и я в том числе) не знали, как глубоко проникло двурушничество. В этом я виноват. Но я буду всемерно протестовать, когда из этого делают вывод о соучастии в троцкистском бандитизме.

IV. Положение дел на пленуме ЦК

Обвинения, выдвинутые против меня на пленуме, представляются мне просто чудовищными по своему характеру. Но я хочу обратить внимание и на другие стороны дела. Что получается? По разъяснениям т. Кагановича выходит, что пленум ставит вопрос не юридически, а политически. Из хода прений вытекает, что речь идет об общей политической оценке таких-то обвиняемых или подозреваемых, а дальше, после решения пленума, последуют очные ставки, подробный анализ фактов и т. д.

Что же такое политическая оценка с этой точки зрения? Она выражается в предложениях резолютивного характера: вывести из состава ЦК, исключить из партии, предать суду и т. д. Это есть (или что-либо другое, дискриминирующее) решение наивысшей партинстанции. Что же тогда остается на долю дальнейшего следствия? Ясно: оправдать во что бы то ни стало обязательное решение, обязательное для следователя, обязательное для судебного следователя, обязательное для судьи (если дело доходит до суда), обязательное — как это ни странно — даже для подсудимого, если он еще член партии. Не может следствие обелить того, кто политически очернен высшей партийной инстанцией.

Казалось бы, что если искать объективно всю истину, то: 1) сперва нужно проверить и анализировать со всею тщательностью (со всеми очными ставками и т. д.), 2) потом, на основе этих фактов, делать политические выводы. Не получается ли здесь наоборот? Но к чему же это приводит? Это может, во-первых, привести к роковым ошибкам по существу. Во-вторых, это приводит к страшной трудности самозащиты.

Даже на самом пленуме положение было таково: материалы (не проверенные путем ставок) — есть у всех, но их нет у обвиняемых; обвиняемый стоит под ошеломлением внезапных исключительно чудовищных обвинений, впервые ему предъявляемых. При известной заранее данной настроенности (самый факт постановки вопроса, материалы непроверенные, тенденция докладчика, печать, директивные лозунги вроде молотовского о «пособниках и подпевалах» 15) все говорят: «я убежден», «нет сомнений» и т. д. Обвиняемому говорят в глаза: а мы не верим, каждое твое слово нужно проверять. А на другой стороне, слова обвиняемых-обвинителей принимаются за чистую монету. Значит, защита тут поистине тяжела. Конечно, в общей атмосфере теперешних дней в пользу обвиняемого никто выступить не решится. А дальше? А на дальнейших этапах, после обязательного партийного решения и т. д., эта защита почти невозможна.

Как трудно было на пленуме, видно было на маленьком примере, когда т. Ежов мне заявил, что Яковлев меня таскал всюду и везде. А на самом деле я ни одного доклада не делал вообще в то время. А то же, ведь, есть и в других вопросах.

Пишу это все не для полемики. Мне не до полемики, ибо трагичность моего положения ощущаю во всей полноте только я, знающий до конца свою абсолютную невиновность и, тем не менее, поставленный под удар меча. Нельзя ли поэтому просить пленум ограничиться директивой о дальнейшем партийном (не официальном, т. е. без аннулирования заявления прокуратуры) разборе дела, для того, чтобы принять партийные оргвыводы после тщательного анализа фактов, а не на основе одной политической интуиции? Об этом я и прошу пленум ЦК.

Н. Бухарин

P.S. Прошу приложить это ответное заявление к стенограмме пленума ЦК ВКП(б).

АПРФ, ф. 3, оп. 24, д. 260, л. 14–30 (копия); л. 31–50 (автограф).

{17}

Заседание 7 декабря 1936 года

Молотов. Разрешите объявить заседание пленума открытым. Слово для сообщения имеет т. Сталин.

Сталин. Члены политбюро поручили мне сделать сообщение по делу Бухарина и Рыкова. Перерыв между заседаниями мы — члены политбюро — использовали для того, чтобы присутствовать на очной ставке Бухарина и Рыкова с теми людьми, которые их оговорили. Успели устроить очную ставку с тремя арестованными: с Куликовым, известным вам из Московской организации, Сосновским, известным оппозиционером, и Пятаковым. Куликов сообщает о делах до официального отхода группы бывших правых до 1930 года. Но то, что он сообщает, это вам известно хорошо. Что касается последующих годов, его сообщение оканчивается 1932 годом. Он немного сбивается, заявляет, что Бухарин ему сказал, что надо активизировать борьбу против партии и неплохо было бы Сталина угробить. Но во время перекрестных вопросов, выступал Бухарин... Присутствует он здесь? (Голоса с мест. Присутствует.) У нас получилось впечатление — не совсем точно то, что сообщает Куликов, и нуждается оно в проверке во всяком случае.

Сосновский более определенно говорит о Бухарине. Он был у Рыкова, с Рыковым у него не было политических разговоров, но с Бухариным у него был политический разговор. Они сошлись на том, что практика террора правильна. Бухарин категорически отрицает, они стали ругаться друг с другом. У нас впечатление получилось, что и это дело надо проверить. Нет такого впечатления, чтобы можно было начисто принять все то, что нам сообщил Сосновский.

Пятаков. Ну, он сообщил о делах до конца 1928 и 1929 годов. И это нам известно. Но потом он перешел к делам 1932–33 гг., когда он вернулся из Берлина. Насчет террора он сообщает, что он рассказал об этом Бухарину. Бухарин не возражал, но молчаливо, видимо, согласился. Бухарин наотрез отрицает какие бы то ни было политические разговоры с Пятаковым в 1932 году. У нас, у членов политбюро, во время очной ставки присутствовали: я, Ворошилов, Молотов, Каганович, Андреев, Орджоникидзе, Жданов,.. (Голос с места. Микоян.) Микоян, и у нас получилось впечатление такое, что не вполне заслуживает доверия сообщение Пятакова. Было такое время, когда Бухарин хотел сагитировать Пятакова и рассказал ему кое-что, а Пятаков взял, да в ЦК сообщил. Но мало этого, кроме того, и Пятаков не очень настойчиво говорил об этом. .Остается еще устроить очную ставку с 5-6 арестованными, тоже оговаривавшими Бухарина. Эти трое меньше оговаривали, с которыми мы сегодня разговаривали.

Рыков. Общее сообщение о том, что он знал, что надо контактировать с группой правых и что в центре группы правых были Бухарин, Томский, Рыков. Это такое общее сообщение, которое можно и сочинить. Всякому известно, кто такие правые и кто был во главе. Ни в одном из показаний — я говорю о тех показаниях, которые мы сегодня имели, слушали — нет указаний насчет того, что Рыков или Бухарин были бы связаны с какой-то террористической группой. Обычно в отдельных центрах, в отдельных группах центра связывались с какой-то группой или были связаны с людьми, которые организуют группу террористов,— их было сравнительно много среди учащихся, среди студентов, среди крестьянства. Таких указаний сегодня мы не вскрыли. Пятаков сказал, что насчет Томского он не сомневался, что у него была связь с какой-то террористической группой. Насчет Бухарина и Рыкова он говорил только лишь о террористических разговорах. В связи с этим у нас создалось такое впечатление, что дело нельзя считать оконченным: оно нуждается в дальнейшей проверке.

У нас складывалось такое мнение, что, не доверяя Бухарину и Рыкову в связи с тем, что стряслось в последнее время, может быть их следовало бы вывести из состава ЦК. Возможно, что эта мера окажется недостаточной, возможно и то, что эта мера окажется слишком строгой. Поэтому мнение

{18}

членов политбюро сводится к следующему — считать вопрос о Рыкове и Бухарине незаконченным. Продолжить дальнейшую проверку и очную ставку и отложить дело решением до следующего пленума ЦК.

Молотов. Товарищи, есть ли желающие высказаться по поводу предложения т. Сталина? (Петровский. Принять.) Нет возражений? Тогда разрешите голосовать вопрос о том, чтобы обсуждение вопроса на настоящем пленуме считать законченным и пленум считать закрытым. (Петровский. Заготовленные речи — отложить.) И построить в соответствии с теми данными, которые будут обнаружены. (Сталин. О пленуме в газетах не объявлять. Голос с места. Рассказывать можно? Сталин. Как людей свяжешь? У кого какой язык. Общий смех.) Разрешите считать предложение принятым. Заседание пленума объявляю закрытым.

Именной указатель 

[при публикации указателя в интернете по возможности раскрыты инициалы и уточнены даты жизни; дополнения выделены цветом]

Альфан Шарль Эрве (1879–1942) — французский дипломат, с марта 1933 г. посол Франции в Москве. Участвовал в подготовке советско-французского пакта и организации поездки в Москву Лаваля (1935 г.).

Андреев Андрей Андреевич (1895–1971) — в 1924-1925 и 1935–1946 гг. секретарь ЦК ВКП(б), член Политбюро в 1932—1952.

Аркус Григорий Моисеевич (1896–1936) — в 1931–1936 гг. зам., первый зам. председателя правления Госбанка СССР. Расстрелян 04.09.1936. Реабилитирован.

Афанасьев Евгений Андреевич (1899—1937)— в 1929–1930 гг. работал в Наркомтруде, в 1933–1935 гг. слушатель военной академии. Расстрелян 26.05.1937. Реабилитирован.

Белобородов Александр Георгиевич (1891–1938) — в 1927 г. исключен из партии, в 1930 г. восстановлен, работал в системе Комитета заготовок СССР. Репрессирован.

Вышинский Андрей Януарьевич (1883–1954) — в 1935–1939 гг. прокурор СССР.

Глебов-Авилов Николай Павлович (1887–1942)— с 1928 г. начальник строительства, затем директор завода «Ростсельмаш». Репрессирован.

Дробнис Яков Наумович (1890–1937) — с 1931 г. работал в Наркомате путей сообщения. Репрессирован. Расстрелян 01.02.1937. Реабилитирован.

Ежов Николай Иванович (1895–1940) — с февраля 1935 г. секретарь ЦК ВКП(б), с февраля 1934 г. зам. председателя и с февраля 1935 г. председатель Комиссии партийного контроля, с сентября 1936 г. по декабрь 1938 г. нарком внутренних дел СССР. Расстрелян 06.02.1940. Не реабилитирован.

Жуков Иван Павлович (1889–1937)— в 1934 г. нарком местной промышленности, затем зам.наркома связи СССР. Репрессирован. Расстрелян 30.10.1937. Реабилитирован.

Запольский Александр Степанович (1894-1937) — нач. главка в Наркомпищепроме, по показаниям В. А. Яковлева, в 20-х годах зам. зав. орготделом МК ВКП(б). Расстрелян 26.05.1937. Реабилитирован.

Кабаков Иван Дмитриевич (1891–1937) — с 1929 г. первый секретарь Уральского (с 1934 г. Свердловского) обкома партии. Репрессирован. Расстрелян 03.10.1937. Реабилитирован.

Каминский Григорий Наумович (1895–1938) — в 1934–1937 гг. нарком здравоохранения РСФСР и одновременно с июля 1936 г.— СССР. Репрессирован. Расстрелян 10.02.1938. Реабилитирован.

Князев Иван Александрович (1893–1937)— с 1934 г. нач. управления Южно-Уральской железной дороги, затем, зам. нач. Центрального управления движения НКПС. Репрессирован. Расстрелян 01.02.1937. Реабилитирован.

Косиор Станислав Викентьевич (1889–1939)— в 1928–1938 гг. генеральный секретарь ЦК КП(б) Украины. Репрессирован. Расстрелян 26.02.1939. Реабилитирован.

Котов Василий Афанасьевич (1885—1937) — до ареста в 1936 г. управляющий треста «Госотделстрой» Наркомхоза. Расстрелян 26.05.1937. Реабилитирован.

Куликов Е. Ф.— до ареста в 1936 г. работал в Свердловске управляющим кожевенным трестом.

Лившиц Яков Абрамович (1896–1937)— с 1930 г. начальник Южной, затем Северо-Кавказской, Московско-Курской железных дорог, зам. наркома путей сообщения СССР. Репрессирован. Расстрелян 01.02.1937. Реабилитирован.

Ломинадзе Виссарион Виссарионович (1897–1935)— как правый был снят с поста первого секретаря Закавказского крайкома партии и выведен из состава ЦК ВКП(б). В 1931 г. работал в Наркомснабе. С января 1932 г. секретарь парторганизации номерного завода, в 1933–1934 гг. секретарь Магнитогорского горкома. Покончил жизнь самоубийством.

Любченко Панас Петрович (1897–1937)— с 1933 г. зам. председателя и в апреле

{19}

1934— августе 1937 г. председатель СНК Украинской ССР. Покончил жизнь самоубийством.

Матвеев Дмитрий Игнатьевич (1900—1937)— до ареста в 1936 г. аспирант Энергетического института. Расстрелян 26.05.1937. Реабилитирован.

Мехлис Лев 3ахарович (1889–1953)—- в 1930–1937 гг. работал зав. отделом ЦК ВКП(б), членом редколлегии и редактором газеты «Правда». В 1937-1940 и в 1941-1942 начальник Главполитуправления РККА. В 1940-41 нарком Госконтроля СССР.

Мирзоян Левон Исаевич (1897–1939) — в 1933–1937 гг. первый секретарь Казахского крайкома партии. Репрессирован. Расстрелян 26.02.1939. Реабилитирован.

Мрачковский Сергей Витальевич (1883–1936)— с 1925 г. на хозяйственной работе. Репрессирован. В 1935 приговорен к 5 годам тюремного заключения, содержался в Челябинской тюрьме особого назначения. Расстрелян в Москве 25.08.1936. Реабилитирован.

Окуджава Михаил Степанович (1883–1937)— в 1922 г. член ЦК Компартии Грузии. Арестован в 1936 году.

Орджоникидзе Григорий Константинович (1886–1937)— в 1934–1937 гг. нарком тяжелой промышленности СССР.

Петровский Григорий Иванович (1878–1958) — в 1919–1938 гг. председатель Всеукраинского ЦИК, в 1922–1937 гг. один из председателей ЦИК СССР. С 1940 зам. директора Музея революции.

Пятаков Юрийеоргий) Леонидович (1890–1937)— в 1932–1936 гг. зам., первый зам. наркома тяжелой промышленности СССР. Репрессирован. Расстрелян 01.02.1937. Реабилитирован.

Радек Карл Бернгардович (1885–1939) — перед арестом работал зав. иностранным отделом в газете «Известия». Репрессирован.

Ратайчак Станислав Антонович (1894–1937) — в 1932–1937 гг. зам. наркома тяжелой промышленности СССР, затем нач. Главхимпрома НКТП СССР. Репрессирован. Расстрелян 01.02.1937. Реабилитирован.

Рейнгольд Исаак Исаевич (1897–1936) — до декабря 1934 г. работал зам. наркома земледелия СССР, на момент ареста начальник ирригации Хлопкового управления Южно-Казахстанской обл. Репрессирован. Расстрелян 25.08.1936. Реабилитирован.

Рютин Мартемьян Никитич (1890–1937) — бывший секретарь Краснопресненского райкома ВКП(б) г. Москвы, исключенный из партии в 1930 году. В марте 1932 г. им были подготовлены платформа «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» и обращение «Ко всем членам ВКП(б)». Репрессирован. Расстрелян 10.01.1937. Реабилитирован.

Сапожников Павел Флегонтович (1897—?) — профессор Планового института, член президиума облплана ЦЧО, директор сельхозинститута в г. Воронеже, был арестован в 1932 г. за принадлежность к «бухаринской школе». Расстрелян в Москве 26.05.1937. Реабилитирован.

Саркисов (Даниельян) Саркис Артемьевич (1884–1937)— с 1933 г. первый секретарь Донецкого обкома КП(б)У. Репрессирован.

Серебряков Леонид Петрович (1890–1937) — с 1931 г. начальник Центрального управления шоссейных дорог и автотранспорта. Репрессирован. Расстрелян 01.02.1937. Реабилитирован.

Скрыпник Николай Алексеевич (1872–1933) — с 1927 г. нарком просвещения, в 1933 г. зам. председателя СНК и председатель Госплана УССР. С 1928 г. член Исполкома Коминтерна. Покончил жизнь самоубийством.

Слепков Александр Николаевич (1899–1937)— работал ответственным инструктором ЦК ВКП(б) и в секретариате Исполкома Коминтерна. Арестован в 1933 г. как руководитель организации «правых», куда входили представители т. н. бухаринской школы, приговорен к 5 г. ИТЛ. Расстрелян в Москве 26.05.1937. Реабилитирован.

Смирнов Иван Никитич (1881–1936)— в 1923–1927 гг. народный комиссар почт и телеграфов СССР, в 1927 г. исключен из партии, в 1930 г. восстановлен в ее членах, в 1933 г. вновь исключен и приговорен к 5 г. тюремного заключения, содержался в суздальской тюрьме особого назначения. Расстрелян 25.08.1936. Реабилитирован.

Сокольников (Бриллиант) Григорий Яковлевич (1888–1939)— в 1933–1934 гг. зам. наркома иностранных дел, с 1935 г. первый зам. наркома лесной промышленности СССР. Репрессирован. 30.1.1937 приговорен к 10 годам лишения свободы по делу "Параллельного антисоветского троцкистского центра". Убит в заключении агентами НКВД.

Сосновский Лев Семенович (1886–1937)—в 1927 г. исключен из партии, в 1928–1934 гг. находился в заключении, в 1935 г. принят вновь в партию, работал в редакции газеты «Известия». Расстрелян 03.07.1937. Реабилитирован.

Тардье Андре (1876–1945) — французский политический и государственный деятель.

Томский (Ефремов) Михаил Павлович (1880–1936) —в 1932–1936 гг. зав. Объединением государственных книжно-журнальных издательств, с 1934 г. кандидат в члены ЦК партии. Покончил жизнь самоубийством.

Турок Иосиф Дмитриевич (1900–1937) — перед арестом, в ноябре 1936 г. зам. начальника Свердловской железной дороги.  Расстрелян 01.02.1937. Реабилитирован.

Угланов Николай Александрович (1886–1937) — в 1928–1930 гг. нарком труда СССР, в 1930–1932 гг. управляющий Астраханским горрыбтрестом, с марта 1931 г. нач. сектора Нар-

{20}

комтяжпрома, в октябре 1932 г. исключен из партии, арестован в 1933 г. по делу «бухаринской школы», в апреле 1933 г. освобожден и назначен управляющим Тобольским Облрыбтрестом, в августе 1936 г. вновь арестован. Расстрелян 31.05.1937. Реабилитирован.

Уншлихт Иосиф Станиславович (1879–1938)— с 1933 г. начальник Главного управления ГВФ, с февр. 1935 г. секретарь Союзного Совета ЦИК СССР. Репрессирован. Расстрелян 29.07.1938. Реабилитирован.

Фурер В. Я.— в 1934–1935 гг. секретарь Горловского горкома партии, в 1935 г.— зав. отделом культурно-просветительской работы МГК и МК ВКП(б).

Ханджян Агаси Гевондович (1901–1936)— в 1930–1936 гг. первый секретарь ЦК КП(б) Армении.

Членов Семен Борисович (1890—1937)— профессор, главный юрисконсульт при наркоме внешней торговли, привлекался к суду по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра», но из второго варианта обвинительного заключения фамилия его была вычеркнута Сталиным. Расстрелян 03.07.1937. Реабилитирован.

Шаев С. Я. (1894—?) — до ареста в 1936 г. зав. угольным отделом Донецкого обкома КП(б)У.

Шестов Алексей Александрович (1896–1937)— с 1925 г. был зам. управляющего «Сибирьуголь», управляющим Анжеро-Судженским цинковым рудником. Репрессирован. Расстрелян 01.02.1937. Реабилитирован.

Шмидт Василий Владимирович (1886–1938) — в 1928–1930 гг. зам. председателя СНК и СТО, в 1930–1931 гг. зам. наркома земледелия СССР. С 1931 г. главный арбитр при СНК СССР. С 1933 г. работал на Дальнем Востоке, председатель Приморского облплана. 03.06.1937 приговорен к 10 годам тюремного заключения. Приговорен к расстрелу 29.07.1938. Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован.

Яковлев В. А. (1894—?)— до ареста в 1936 г. начальник строительства электрометаллургического комбината.

Примечания

1. Речь идет о показаниях Г. Е. Зиновьева на процессе по делу «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» 19–24 августа 1936 года.

2. В протоколе допроса Сосновского за 14–16 ноября 1936 г. говорилось об установлении блока троцкистского центра с «правыми», указывались фамилии Бухарина и Томского, отмечалось, что основой блока «стал индивидуальный террор против руководителей партии», подчеркивалось, что Бухарин знал о платформе Рютина и обсуждал с ним ее содержание. 7 декабря 1936 г. перед вторым заседанием пленума ЦК были проведены очные ставки Бухарина с рядом лиц, в том числе и с Сосновским. (АПРФ, ф. 3, оп. 24, д. 258, л. 25–62; д. 458, т. 1, л. 98–115;.д. 260, л. 51–72.)

3. В письме Сталину от 2 декабря 1936 г. Бухарин упоминал о письме Ежову, на которое не получил ответа, а также своем тяжелом физическом состоянии: «Я сейчас нервно болен в крайней степени, больше декады не хожу в редакцию, лежу в постели, разбитый до основания. Был только на твоем докладе. Разумеется, для всяких объяснений притащусь, куда укажут...» (АПРФ, ф. 3, д. 259, л. 7.)

4. Имеется в виду первое письмо Бухарина членам политбюро ЦК и А. Я. Вышинскому от 27 августа 1936 года.

5. Очная ставка Сокольникова и Рыкова, Сокольникова и Бухарина была проведена 8 сентября 1936 г. прокурором СССР А. Я. Вышинского в присутствии секретаря ЦК ВКП(б) Кагановича, а также секретаря ЦК, председателя КПК при ЦК ВКП(б) Ежова. На вопрос Вышинского, известно ли Сокольникову о прямых фактах участия Бухарина и Рыкова в троцкистско-зиновьевском блоке, Сокольников ответил отрицательно, добавив, что об этом ему известно от Томского, Радека и Серебрякова. (АПРФ, ф. 3, оп. 24, д. 240, л. 93.).

6. 5 июля 1936 г. состоялось решение политбюро ЦК о предоставлении Бухарину отпуска на полтора месяца. В начале августа 1936 г. Бухарин выехал в отпуск на Памир. Прочитав в газете показания Каменева и др. обвиняемых на процессе, 24 августа из Ташкента Бухарин направил следующую телеграмму: «ЦК ВКП(б) т. Сталину. Только что прочитал клеветнические показания мерзавцев. Возмущен до глубины души. Вылетаю из Ташкента самолетом 25 утром. Прошу извинить это нарушение. 24/VIII Бухарин». (АПРФ, ф. 3, оп. 24, д. 235, л. 118). -

7. Возражая против этого утверждения Сталина, Бухарин писал ему 15 декабря следующее: «Ты сказал на пленуме: «Бухарин бьет здесь на искренность». Ты ошибаешься: я ни на что не бью. Я в таком душевном состоянии, что это уже полубытие... Погибаю из-за подлецов, из-за сволочи людской, из-за омерзительных злодеев» (АПРФ, ф. 3, оп. 24, д. 262, л. 27).

8. Такое предложение Пятакову было высказано Орджоникидзе.

{21}

9. Пятаков Г. Беспощадно уничтожать презренных убийц и предателей.— Правда, 21.VIII. 1936.

10. В сопроводительной записке к письму Бухарин просил: «Дорогой тов. Сталин! Прошу приказать настоящее мое заявление пленуму ЦК ВКП(б) размножить и раздать на пленуме (или заранее разослать его участникам), а затем приложить к стенограмме пленума. С ком. прив. Н. Бухарин. 10 ч. утра, 7 дек. 1936 г. Москва». (АПРФ, ф. 3, оп. 24, д. 260, л. 13.)

11. Имеется в виду заключительное слово Вышинского 23 августа 1936 г. на процессе «Троцкистско-зиновьевского террористического центра». Он говорил: «Без масс, против масс, но за власть, власть во что бы то ни стало, жажда личной власти — вот вся идеология этой компании, сидящей на скамье подсудимых». (Правда, 23.VIII. 1936.)

12. 27 августа 1936 г. в письме членам политбюро ЦК ВКП(б) и Вышинскому Бухарин писал: «Но я думаю, что троцкистско-зиновьевские мерзавцы лгали, когда они говорили о только власти без линии. У Троцкого есть своя, глубоко подлая и, с точки зрения социализма, глубоко глупая, линия... это — тезис о порабощении пролетариата «сталинской бюрократией», это — оплевывание стахановцев, это — вопрос о нашем государстве, это — оплевывание проекта нашей новой Конституции, нашей внешней политики и т. д.» (Источник, 1993, N 2, с. 8.)

13. Некоторые подробности об этой встрече сообщает Сапожников в записке от 1 октября 1936 г.: «Никем иным, как ближайшими доверенными людьми и помощниками Н. Бухарина и М. Томского — А. Слепковым, Д. Марецким и Л. Гинзбургом, распространялся еще осенью 1929 г. белогвардейский рассказец о том, что «мирный» Томский, доведенный, якобы, до отчаяния тов. Сталиным, угрожал ему пулями...» (АПРФ, ф. 3, оп. 24, д. 245, л. 158.)

14. Постановлением политбюро ЦК ВКП(б) 3 марта 1936 г. А. А. Жданов был назначен председателем жюри конкурса на лучший учебник для начальной школы по элементарному курсу истории СССР.

15. В речи Молотова 29 ноября 1936 г. на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов было сказано: «В волчьей стае врагов коммунизма не последнее место занимают теперь господа троцкисты, у которых одни цели с буржуазией... Нам понятна злоба и беспринципность этих на все готовых перерожденцев, ненавидящих нашу партию и всех честных строителей социализма с яростью, достойной ренегатов. Известно, что у них есть подпевалы и пособники также из правых отщепенцев». (Правда, 30.XI. 1936 г.)

{22}