После смерти Сталина и частичного разоблачения Хрущевым преступлений сталинизма на XX и XXII съездах КПСС эпоха массовых политических репрессий отошла в прошлое. Но основная установка режима, - сохранение тотального контроля за общественной жизнью, - осталась незыблемой. Пределы дозволенного в области мнений, вкусов и даже поступков слегка раздвинулись; но само деление гражданской и культурной инициативы, не говоря уже о политике, на "дозволенную" и "недозволенную", сохранилось в полном объеме. На самом деле, почти любая самостоятельная инициатива, даже вполне лояльная по отношению к господствующей идеологии, почти всегда подпадала под подозрение, просто в силу того, что она является инициативой, а не выполнением предписаний начальства.

Система предписаний и запретов, диктуемая властью, отнюдь не совпадала не только не только с представлениями о правах человека, принятых в демократических странах, но и с действующим советским законодательством. Предполагалось, что для советского человека законом являются идеологические установки партии и правительства, причем эти установки далеко не всегда проговаривались вслух, хотя бы в передовицах "Правды". Предполагалось, что советскому человеку и без дополнительных разъяснений должно быть понятно: общаться с иностранцами без дозволения начальства - по меньшей мере предосудительно; слушать зарубежное радио - нелояльно; писать картины в манере, отличной от социалистического реализма, а тем более, выставлять их на всеобщее обозрение - акт "идеологической диверсии"; публиковаться за границей без спроса - преступление. Несоблюдение этих норм грозило нарушителю крупными неприятностями, а если нарушение было особо злостным или нарушитель особо упорствовал в своих заблуждениях, его могли и арестовать.

Власти, по-видимому искренне, не считали свои действия по отношению к "отщепенцам" политическими репрессиями - ведь, в отличие от сталинских времен, они исключали, выгоняли, сажали в лагерь или в сумасшедший дом, шельмовали в прессе не случайных людей, которые не совершали решительно ничего, что можно было бы расценить, как непослушание. В эпоху Хрущева и Брежнева "ни за что" не преследовали, и любой, кто вел себя достаточно разумно и правильно, мог быть уверен в своем будущем.

Находились, однако, люди, которые, не нарушая букву закона, открыто отказывались соблюдать общепринятые правила поведения. Эти люди, по большей части, были не глупее основной массы населения и отлично понимали, чем может быть чреват подобный нонконформизм для них лично. Далеко не все из них считали себя политическими оппозиционерами - просто собственную личную, профессиональную и гражданскую независимость они ценили выше, чем благополучие готовы были платить за эту независимость достаточно высокую цену, вплоть до тюрьмы. Поначалу таких нонконформистов было немного, однако, благодаря Самиздату и зарубежным радиостанциям их имена становились широко известны, и все больше людей следовало их примеру. К концу 1960-х гг. открытое игнорирование негласных предписаний власти стало заметным фактором советской культурной и общественной жизни. Вскоре появилось и специальное слово для обозначения тех, кто выбрал эту новую и непривычную для советского человека линию поведения. Их стали называть диссидентами.