26 февраля - 04 марта 2001 г., Новая Газета №14

Концлагерь с коммерческим уклоном

Отчет о командировке в зону

Анна Политковская

Короткая предыстория. В редакцию принесли коллективные жалобы 90 семей, проживающих в нескольких селениях Веденского района Чечни — Махкеты, Товзени, Сельментаузен, Хоттуни. Текст был беспрецедентен — несколько сотен человек умоляли содействовать их скорейшему перевозу куда угодно в Россию, но за пределы Чечни. Причины: постоянный голод, нестерпимый холод, полная оторванность от жизни, отсутствие врачей, какой-либо связи с миром. И особой статьей — жестокие карательные набеги, совершаемые на эти населенные пункты силами военнослужащих, расквартированных на окраине селения Хоттуни. Факты казались столь фантастичными, сколь и вопиющими. Значит, надо было ехать проверять. Командировка началась 18 февраля.

А дальше — вся история, как ни подступишься, упорно распадается на клочки. С одной стороны, десятки жутких рассказов, измученные лица людей, испытавших на себе пытки и изощренные измывательства военных, когда от ужаса того, что тебе надо записывать, останавливается рука, фиксирующая все в блокноте... И вдруг — совершенно отдельно, сторонним вроде бы осколком большой мозаики — те же самые рассказы, но только наяву, не в передаче. И уже с тобой. Ожившие картинки в доказательство услышанного. И это уже тебе орут: “Стоять! Вперед!” И фээсбэшник в сопливом возрасте старшего лейтенанта уже тебе — а не твоему недавнему рассказчику, — улыбаясь гадливым ртом своих профессиональных предков из 37-го года, шепчет всякую дрянь и мерзость: “Боевичка... Ты пришла от Басаева... Расстрелять тебя мало... Слишком много моргаешь, значит, врешь...”

КАРТИНКА ПЕРВАЯ. ПЫТКИ ТОКОМ

Розита из селения Товзени еле шевелит губами, глаза ее, как бы преодолев естественное предназначение, остановились и глядят куда-то внутрь. Розите пока трудно ходить — болят ноги и почки. Месяц назад Розите пришлось пройти через фильтрационный лагерь — она так это называет. За то, что “приютила в доме боевиков”. Именно так ей кричали военные.

Розите уже немало лет. У нее много детей и несколько внуков. Младшая, трехлетняя, ранее не говорившая по-русски, но видевшая, как зверски задерживали ее бабушку, теперь постоянно кричит слова: “Ложись! На пол!”.

Розиту забрали из дома на рассвете, когда все спали, — “тепленькой”, полностью окружив дом и не дав толком собраться. И бросили в яму, устроенную на территории военной части на окраине селения Хоттуни.

— Толкали? Пинали?

— Да, как обычно у нас.

Ничего себе слова: “Как обычно у нас”. Допрыгались... Поджав ноги, Розита просидела в яме на земляном полу 12 суток. Солдат, который охранял яму, как-то ночью сжалился — бросил кусок паласа.

— Я подложила под себя. Солдат — он же человек, — шевелит губами Розита.

“Ее” яма была неглубокая. Метр двадцать, не больше. И оказалась устроена таким образом, что вроде ты на свежем горном зимнем воздухе: над тобой нет никакой крыши и круглосуточно очень холодно. Но вроде бы ты и не можешь распрямиться: сверху положены массивные бревна, головой их не сдвинуть. Так что 12 суток — на корточках или сидя на том паласе.

Розита так и не узнала, кого она “приютила”. Ей так и не предъявили никакого обвинения, хотя трижды водили на допросы. Молодые офицеры, годящиеся ей в сыновья и представившиеся сотрудниками ФСБ, надевали Розите “детские варежки на резинке”. Это значит: на пальцы одной руки — один конец оголенных проводов, на пальцы другой — их другой конец. А сами провода — через шею, сзади.

— Да, я очень кричала. Признаюсь. Больно было, когда ток пускали. А все остальное вытерпела молча. Боялась еще больше их раздразнить.

Фээсбэшники приговаривали: “Плохо ты танцуешь. Подбавить бы надо”. И подбавляли, именуя “танцами” конвульсии Розитиного тела. А Розита кричала все сильнее.

— А что они хотели, пытая? Вам понятно?

— Нет. Они ничего конкретного не спрашивали.

Тем временем родственники Розиты через посредников получили от тех же офицеров задание: искать деньги на выкуп. Им объяснили: надо спешить — Розита плохо переносит яму, может не выдержать. Сначала военные запросили сумму, о которой сельчане (деньги на выкуп тут теперь принято собирать всем миром) сказали так: даже если продать все село, все равно не расплатиться. Военные, на удивление, оказались сговорчивыми и снизили сумму в десяток раз. Спустя какое-то время деньги привезли, и Розита, еле переставляя ноги, грязная и немытая, вышла на свободу, к полковому КПП.

Так кто же, выходит, она — бабушка Розита из Товзени? Боевичка? Если нет, то зачем держали? Если же да, то почему отпустили?.. Много вопросов. И самое время подвести первую промежуточную черту: на территории военной части, расположенной на окраине селения Хоттуни Веденского района, где ныне дислоцируются 45-й воздушно-десантный и 119-й парашютно-десантный полки Министерства обороны, а также, в одном флаконе, подразделения МВД, Минюста и ФСБ, существует настоящий концентрационный лагерь с коммерческим уклоном.

КАРТИНКА ВТОРАЯ. ВОСПИТАТЕЛЬ ХРЮШЕК

Командир 45-го полка — очень интересный и волевой человек. Полковник прошел Афганистан и Чечню. Он костерит войну, думает вслух о своих детях, вечно растущих безотцовщиной, и готов закончить “вторую чеченскую” сразу, с ходу, как можно быстрее — она ему надоела нешуточно. Его позиция: пусть как можно быстрее заработают гражданские власти — и мы уйдем. Ну а пока в конце февраля, накануне Дня защитника Отечества, мы гуляем по полку. Командир показывает столовую — вполне симпатичную для полевых условий. Ведет на склад, забитый тушенкой и всякой прочей снедью, что, по его мнению, полностью исключает стремление вверенных ему военнослужащих воровать у жителей скот.

Так и добираемся до квинтэссенции — командир показывает ямы, куда после “зачисток” швыряют чеченцев. Полковник заботлив: он придерживает под локоток, чтоб не свалилась по грязи на шестиметровую глубину. Яма выглядит точно так, как ее описывали многочисленные сидевшие в ней люди. Где-то 3 на 3 метра, в неразличимую преисподнюю вьется веревка — по ней положено выбираться на допросы. Несмотря на мороз, от ямы несет специфически. Тут так заведено: чеченцы должны оправляться себе под ноги. И продолжать круглосуточно стоять на той же земле. Хочешь — сидеть.

Такое впечатление, что командиру очень неловко за все происходящее, и он рассказывает удивительные вещи: как-то прилетел в полк на проверку сам командующий группировкой генерал Баранов, увидел стоявших на поле задержанных чеченцев и приказал держать их в ямах, первоначально вырытых под бытовой мусор. С тех пор так и повелось. Полковник искренне говорит:

— Но ведь мы туда только боевиков сажаем. Не просто же людей...

— А зачем тогда выпускаете? Уголовные дела не доводите до логического завершения?

Эти вопросы повисают в атмосфере. Как и тот, главный, уже превратившийся в риторический: а почему вы, господа хорошие, наша армия, спецназы, спецподразделения, СОБРы, РОВДы, ВОВДы и все прочие, растыканные по Чечне, так и не изловили Басаева, Хаттаба и прочую гвардию? И лишь довольствуетесь их “хаммерами” и “шевроле”?.. У полковника нет слов, кроме:

— Ты же сама все понимаешь...

КАРТИНКА ТРЕТЬЯ. ОЖИДАНИЕ АРЕСТА

Крепкий 50-летний горец Ваха из селения Товзени — сейчас общественник, а ранее работал в органах госбезопасности и также учителем местной школы. Теперь он на добровольных началах собирает сведения о зверствах российских войск, и поэтому ждет ареста и своей ямы каждую ночь.

Ваха знает ответ на вопрос, не полученный у полковника. И рассказывает любопытнейшие истории о кратковременном пребывании в их селе Басаева с его бригадой. Как все жители тогда надеялись, что Басаева наконец-то обязательно арестуют... Басаев был истощен, как и все его бойцы. И надо было только захотеть... Но войска, до того стоявшие плотным кольцом вокруг села, неожиданно отвели прочь — ровно на время пребывания в нем Басаева.

И он ушел. Хотите — верьте, хотите — нет... Но зато, как только бандиты ушли дальше в горы, военные стали хватать и подвергать истязаниям тех сельчан, которые не имели никакого отношения к бандформированиям, оставляя на свободе тех, кто действительно замешан в крови... В селе-то ведь все про всех знают.

КАРТИНКА ЧЕТВЕРТАЯ. КРАСИВЫЕ ПОПКИ

Иса живет в Сельментаузене. В начале февраля он также попал в концлагерь на окраине Хоттуни. О его тело тушили сигареты, ему рвали ногти, его били наполненными водой пепси-бутылками по почкам. Потом скинули в яму, именуемую “ванной”. Она была заполнена водой (зима, между прочим), и вслед сбрасываемым туда чеченцам швыряли дымовые шашки. Иса выжил. Но это удалось не всем.

Иса был не один в яме — вшестером. Офицеры в младших чинах, проводившие коллективные допросы, говорили чеченцам, что у них красивые попки, и насиловали их. При этом добавляли, что это потому, что “ваши бабы с нами не хотят”.

Эти самые чеченцы сейчас говорят, что мстить за “красивые попки” — дело всей их оставшейся жизни: “Лучше бы нас расстреляли, чем...”

Иса так и не оправился от шока — это заметно. Как и Розиту, потом его отпустили — тоже за выкуп, который собирал весь Сельментаузен. Но сначала вволю поиздевались еще и над родственниками, собравшимися у КПП полка, чтобы выяснить судьбу своих, уведенных в яму. Конвейер мародерства и рэкета под маркой “выявления бандитов” — бесперебойный. И, значит, пора подводить следующую промежуточную черту: вторая война в Чечне поменяла лишь вектор творимых тут преступлений.

То, против чего была объявлена “контртеррористическая операция”, — оголтелое заложничество, рабство и выкупы за живой товар — все это теперь делают нынешние хозяева положения, военные, силой оружия, физического и психического насилия.

Мы сидим в единственной крохотной комнатке Исы, где только нары и печка — семья очень бедная, и нет возможности топить вторую. Четырехлетняя дочка Исы с ужасом, не отрываясь, смотрит на меня. В огромных серых глазах щупленького истощенного существа — такой взгляд, будто я медведь, пришедший ее съесть.

Жена Исы объясняет:

— Она видит, что вы — не наша, той же масти, как те, которые при ней били отца. И увели его.

КАРТИНКА ПЯТАЯ. ПРОВЕРЕНО НА СЕБЕ

Прошло всего две минуты после того, как мы расстались с командиром 45-го десантного полка, и меня задержали.

Сначала больше часа велели стоять прямо посреди разъезженного поля. Потом прикатила бронированная машина с вооруженными бойцами и старшим лейтенантом неизвестной военной этиологии. Схватили, пхнули прикладами — повезли. “Документы у тебя фальшивые, твой Ястржембский — прихвостень Басаева, а ты — боевичка”, — так было объявлено.

Дальше потянулись многочасовые допросы. Молодые офицеры, сменяя друг друга, не представляясь и лишь вкрадчиво напоминая, что они из ФСБ и командир им только Путин, обернули дело так, что свобода закончилась, звонить и ходить нельзя, вещи — на стол... Самые омерзительные детали допросов предпочитаю опускать — ввиду их полного неприличия. Однако именно эти детали — палачи, конечно, не могли этого и предположить — стали главным подтверждением того, что все сообщенное ранее чеченцами о мучениях и пытках — не ложь.

Периодически к рьяным молодым подключался старшой — в чине подполковника, со смуглым лицом и темными туповатыми глазами навыкате. Время от времени он отсылал молодняк из палатки, включал музыку, которую считал лирической, и намекал на “благополучный исход” мероприятия при некоторой сговорчивости — уж позвольте не добавлять, в какой форме.

В перерывах между подполковником “молодые” издевались умело, надавливая на самые больные точки: рассматривали фотографии моих детей, не забывали сказать, что бы с ними стоило сотворить... Так часа три кряду.

Наконец бывалый подполковник, периодически рвавший рубаху на груди — мол, кровь тут проливаю, сказал, глянув на часы: “Пойдем. Буду тебя расстреливать”. Вывел из палатки, и была уже полная темень. Ни зги в этих местах. Прошли недолго, и подполковник произнес: “Кто не спрятался, я не виноват”. И тут рядом все заполыхало прерывистым огнем, заскрежетало, страшно загремело и заухало. Подполковнику понравилось, что я в ужасе присела. Оказалось, это он подвел прямо под реактивную установку “Град” в момент боевого залпа. “Ну пошли дальше”.

И скоро из тьмы показались ступеньки вниз. “Это баня. Раздевайся”. Поняв же, что эффекта никакого, очень разозлился, твердя, что “целый подполковник к тебе всей душой, а ты, гнида боевицкая, еще...” И добавил: “Помнишь? Кто не спрятался, я не виноват... А?”

В баню вперся еще один офицер — из ФСБ, он сам так представился. Подполковник подвел черту: “Мыться не желает”. Фээсбешник брякнул на стол принесенные бутылки и сказал: “Ну тогда я ее повел”. И снова долго водили по темному лагерю. Казалось, что туда-сюда. Наконец опять велел спускаться по лестнице.

Это был бункер, ставший мне прибежищем до самого освобождения днем 22 февраля.

На стене висел плакатик: “119-й парашютно-десантный полк”. И объяснения: 18 его военнослужащих удостоены звания Героя России. Откуда-то принесли чай. Отхлебнула — и тут же закружилась голова, ноги стали ватными, и пришлось проситься за дверь — сильно рвало. В туалет?.. Можно, но в сопровождении. “Жучки с тела пойдешь в туалете сбрасывать”, — так объясняли.

Требовала: предъявите наконец обвинение, составьте хоть один протокол, этапируйте в тюрьму, родные принесут хотя бы зубную щетку и пасту... Нельзя! Боевичка! Работала бы на нас — все бы у тебя было! А ты — ямы смотреть! Гнида! Гадина! Ястржембскому заплатил за тебя Басаев, Ястржембский заплатил твоему главному редактору, и главный редактор послал тебя сюда...

Утром 22 февраля в бункер вошел офицер и сказал, что он — мой сопровождающий до Ханкалы и у него все мои документы и вещи, которые “сдадут в ФСБ”. У вертолета стоял тот самый подполковник, попрощавшийся так: “Расстрелял бы тебя, моя бы воля”.

Когда машина села в Ханкале, прямо у люка меня стали отбивать у сопровождающего какие-то другие офицеры. Они оказались сотрудниками военной прокуратуры Грозного, за что я им крайне признательна, иначе сидеть бы мне опять под присмотром очередного фээсбэшного офицерья, подорвавшего психическое здоровье на “контртеррористической операции”. В прокуратуре дала все объяснения, сопровождающий также был допрошен, и оказалось, что, кроме моего аккредитационного удостоверения

№ 1258, 12 января 2001 года выданного аппаратом помощника президента РФ Сергея Ястржембского, у него ничего при себе нет. Значит, смуглый подполковник пошло лгал. Ни вещей, ни диктофонных кассет, ни фотопленки — офицеры все стырили в полку под Хоттуни.

Написала соответствующее заявление на имя прокурора с требованием привлечь к ответственности своих пленителей и мучителей. Аккредитацию сдала прокурору для проведения официальной экспертизы — чтобы расставить точки над “i”: подлинной она выходит из недр ведомства господина Ястржембского или фальшивой. Прошла медицинское освидетельствование в Ханкалинском госпитале, по собственному желанию и стремлению, дабы исключить в дальнейшем любые фээсбэшные инсинуации.

Кошмар закончился полетом в Моздок, откуда члены правительства Чеченской Республики и лично его председатель Станислав Ильясов быстро перебросили в Пятигорск.

Вот так клочки и разрозненные картинки соединились в единое целое, и пора подводить окончательную черту...

Это, друзья, все — в нашей стране. В данный с нашей жизнью момент. При действующей Конституции. При “волевом” президенте — ее гаранте. При не вымершей Генпрокуратуре. Правозащитниках: общественных и официальных. Седом красивом лорде, замучившемся гонять из Страсбурга в Чечню и обратно... Но все на месте — ямы, “детские варежки”, “танцуешь плохо”, “кто не спрятался — я не виноват”... И никто не посмеет сказать, что я этого не видела, не слышала, не осязала. Проверено на себе.

Продолжение отчета о командировке — в следующем номере.