Геннадий Кузовкин (Москва)

ПАРТИЙНО-КОМСОМОЛЬСКИЕ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ
ПО ПОЛИТИЧЕСКИМ МОТИВАМ
В ПЕРИОД РАННЕЙ «ОТТЕПЕЛИ»

Преследования, о которых пойдет речь, традиционно принято называть внесудебными, но, опираясь на некоторую специфику периода, мы полагаем уместным использовать термин «партийно-комсомольские».

Внимание зарубежных и современных отечественных авторов, пишущих об «оттепели», более всего привлекают репрессии, инициированные высшим партийным руководством и осуществлявшиеся карательными органами. Между тем партийные и комсомольские организации всех уровней обладали собственным репрессивным потенциалом. Они повседневно и повсеместно выполняли функции надзора и социальной селекции (причем не только внутренней, но и внешней), что и делало их основой системы тотального контроля. Документы, отражающие эту сферу их деятельности, свидетельствуют не только об использовании партийно-комсомольскими органами наказаний по «партийной линии», но и об инспирировании административных и даже уголовных (далее будем называть их традиционными) репрессий, которые затрагивали как членов КПСС и ВЛКСМ, так и беспартийных.

В исторической литературе довольно полно отражено участие политических органов в репрессивной политике послеоктябрьского и сталинского периодов, но значительно меньше внимания уделено эволюции, которую претерпели партийно-комсомольские преследования в послесталинскую эпоху. Это становится даже любопытным, когда замечаешь, что немалая часть сведений почерпнута авторами непосредственно из документов, ориентировавших парторганы на использование собственных репрессивных возможностей, или из отчетности о предпринятых мерах по выполнению таких директив. Однако исследователи, как правило, ограничиваются иллюстрациями расправы с отклонившимися от линии партии коммунистами1. О пострадавших по «комсомольской линии» практически вовсе не вспоминают. Последствия неортодоксальных выступлений, если они не привели к аресту, порой даже и не воспринимаются как преследования2. Подход такого рода напоминает реакцию Хрущева на попытку А.И.Алиханова заступиться за сотрудников, исключенных из партии и уволенных с работы после выступления на партсобрании в ИТЭФ: «Пусть радуются, что отделались увольнением»3. Даже мемуаристы, которые сами подвергались партийно-комсомольским преследованиям, пишут о них с некоторой иронией, тогда как репрессиям, проводившимся карательными органами, отдают должное4. Быть может, первые меркнут перед жестокостями неволи — в брежневские годы критика конформистского поведения строилась на противопоставлении «зоны» и «трудностей» — минимальной платы за гражданскую позицию или хотя бы позицию невмешательства. Но причина, видимо, глубже. Сегодня существенной коррекции подвергаются взгляды даже на традиционные репрессии, проводившиеся в годы «оттепели».

Среди прочих обстоятельств, препятствующих формированию целостного представления о роли и значении преследований, осуществлявшихся силами партийных и комсомольских организаций, немаловажным является то, что из огромного массива документации, сложившейся в процессе их деятельности, источниками для абсолютного большинства работ, посвященных послесталинскому периоду, послужили материалы только высоких партийных инстанций (прежде всего ЦК и МГК КПСС). Практически не тронуты архивы первичных организаций столицы5. Очень мало исследований, основанных на документах местных партийных инстанций и «первичек»: монография и доклад О. Лейбовича, доклад Е. Коробовой6. Почти нет работ, в которых были бы широко использованы документы ЦК и МГК ВЛКСМ7.

Пока не появились отвечающие современным требованиям специальные источниковедческие исследования, посвященные документам партии и комсомола. Дискуссии по поводу адекватности отражения неортодоксальной общественной активности в политической (как, впрочем, и в традиционной) документации показали, что приемы источниковедческого анализа материалов, ранее недоступных широкому кругу исследователей, только начинают складываться8.

* * *

Не требует пространных доказательств утверждение, что партия и комсомол, во всяком случае в том их виде, в каком они существовали в послесталинский период, не были общественными организациями. Общность взглядов и убеждений объединяла их членов отнюдь не в первую очередь. Массовый характер этих организаций, сам акт вступления в которые был почти ритуальным, приводил к тому, что процедуры фильтрации при приеме не гарантировали от возможных неприятностей, и аппарат постоянно осуществлял функции внутрипартийного надзора.

Устав КПСС вменял коммунистам в обязанность сообщать административным и судебным властям о проступке, наказуемом в судебном порядке, предварительно исключив провинившегося из своих рядов (это положение было стыдливо опущено в уставе 1961 г.). И наоборот, коммунист или комсомолец, осужденный к отбытию срока, исключался автоматически.

«Каждый вольный союз (в том числе партия) волен также прогнать таких членов, которые пользуются ширмой партии для проповеди антипартийных взглядов»; «для определения же грани между партийным и антипартийным служит партийная программа, служат тактические резолюции партии и ее устав»9. В этом высказывании перечислены элементы, составляющие «правовую» основу для партийно-комсомольских преследований. Не будем подробно рассматривать уставные требования, касающиеся мер наказания, — они сохранились со сталинских времен и формально не изменились. В исследуемый период гораздо большую роль играли «тактические резолюции» партии, отражавшие зигзаги политического курса. Процедуры «следствия» и «судопроизводства» по персональным делам хотя и существовали, но формализовались достаточно расплывчато, например не был определен документальный состав партийного и комсомольского персонального дела. Как писалось в справочниках по оргработе, документов «должно быть столько и таких, чтобы гарантировать принятие правильного решения».

Начиная с уровня «первичек», через предоставленное им право контроля за деятельностью администрации, партия могла оказывать давление на беспартийных и «несоюзную молодежь» (комсомол в данном случае действовал путем внесения предложений). И хотя во внутрипартийной политике с 1956 г. пришлось вести борьбу на два фронта — одновременно против «ревизионистов» и «догматиков», партия и комсомол не ограничивались только собственными членами.

Д.И. Зубарев предложил критерий для разграничения «внутренних» и «внешних» партийно-комсомольских преследований: если первые представляли собой внесудебные преследования в полном смысле слова, то вторые могли быть оспорены в суде, так как реализовывались государственными структурами. Для коммунистов и комсомольцев, поскольку они являлись «добровольными» членами этих организаций, основными были «внутренние», но и «внешние» отнюдь не исключались. Спектр «внешних», или дополнительных, преследований был широк: от выговоров по административной линии, увольнений, отчислений (простых и с «волчьим билетом») до ареста10.

Единство традиционных и внесудебных преследований диктовалось самим государственным устройством страны, при котором политические интересы формулировались от лица партийного руководства (и Генеральный прокурор, и шеф госбезопасности, и глава Верховного суда, и секретарь парткома руководствовались решениями ЦК). Но наша уверенность в том, что традиционные и партийно-комсомольские виды преследований необходимо рассматривать в совокупности, базируется не только на этом.

В исследуемый период внутриполитический курс властей претерпел довольно значительные изменения, которые привели к существенной модернизации репрессивной политики. Прежде всего, ушла в прошлое прямая фальсификация поводов к политическим преследованиям. Объектом таких преследований стали те или иные реальные действия и высказывания. При этом перед разработчиками новой внутренней политики стал ряд вопросов: какие именно действия и высказывания следовало считать поводом для репрессивных мер; их внутренняя классификация («враждебные вылазки», «вредные проявления», «пошлые и обывательские высказывания», «ошибочные взгляды» и т.п.); соотнесение с этой классификацией соответствующей иерархии мер воздействия; и, самое главное, какие инстанции и на каком уровне должны определять общие критерии применения репрессий и кто и на каком уровне должен проводить их в жизнь. Формулировка ответов на эти четыре вопроса и составляет суть процесса становления новой репрессивной политики в 1950-е гг.

Модернизация репрессивной политики не свелась только к пересмотру отдельных методов этой политики, роли субъектов ее проведения и круга объектов ее применения. Пересмотру подверглась и идеологическая база репрессий. Ключевыми понятиями этого процесса стали «презумпция здорового» общества и «единичность нездоровых настроений». Что на практике означало отказ от «неприцельных» массовых репрессий прежних лет и привело к изменению количественного соотношения между традиционными и партийно-комсомольскими преследованиями, а главное, последние получили дополнительную смысловую нагрузку.

Ключевым явлением этого периода (как в значительной мере и последующей эпохи) становится возникновение обширной области общественной и индивидуальной активности, формально законом не запрещенной, но реализация которой на практике постоянно ставилась под сомнение. Конечно же эта, по выражению А.А.Амальрика, «серая полоса»11 не стала пространством, свободным от контроля и репрессий. Это, скорее, область, в которой применение внесудебных преследований было предпочтительнее, так как с их помощью можно было избегнуть судебной процедуры, не всегда политически выгодной, обставленной к тому же различными неудобными формальностями.

К тому же, по меткому выражению О. Лейбовича, в 1953 г. в соперничестве партии и политической полиции — пала последняя. А это предполагало, что значительная доля «грязной» работы, которая ранее была в основном в ведении карательных органов, ложилась теперь на партию непосредственно.

Приспособление к новому курсу проходило непросто. М.Р. Зезина, цитируя заключительное слово на пленуме МГК главы московской парторганизации Е.А.Фурцевой (с большим сомнением отнесшейся к необходимости широко обсуждать закрытый доклад Хрущева), приводит следующую ее фразу: «Когда это было, чтобы кто-то выступил на собрании открыто и стал говорить антисоветские вещи? Раньше за такое выступление в очереди где-нибудь его привлекли бы»12. За тоской по прежним временам, которая слышится в этой фразе, — неумение действовать без прочной опоры на тюрьмы и лагеря.

После ХХ съезда властям пришлось предпринять целый ряд шагов, призванных компенсировать последствия разоблачений, содержавшихся в закрытом докладе. При этом применялись не только карательные меры (например, именно с этого времени становится заметной тенденция «объяснять» причины крупных проявлений общественного недовольства экономическими трудностями и, соответственно, использовать экономические компенсации).

В 1956 г. было распространено несколько закрытых писем ЦК КПСС. Первое письмо от 3 апреля 1956 г. «О враждебных вылазках на собраниях парторганизации Теплотехнической лаборатории АН СССР по итогам ХХ съезда», сообщавшее о роспуске этой «первички», можно рассматривать как грозное предупреждение, но еще не руководство к действию. А вот постановление ЦК от 30 июня 1956 г. «О культе личности и преодолении его последствий» уже предлагало официальную, прекращающую дискуссии трактовку доклада. Появление этого «эталона» позволило партийцам судить, насколько «враждебно» то или иное выступление (например, только «враги» могли связывать культ личности с недемократизмом самой системы)13.

Вслед за постановлением было распространено закрытое письмо ЦК от 16 июля «Об итогах обсуждения решений ХХ съезда», которое требовало пресекать выходящие за рамки дозволенного выступления и еще раз напомнило о судьбе парторганизации Института теоретической и экспериментальной физики. Эти документы, которые можно объединить в послесъездовский блок, обозначают пределы возможной критики и выводов из закрытого доклада и, главное, вводят наказание за их нарушение в рамки партийно-административной ответственности.

Гораздо менее известно, что после принявших просталинскую окраску волнений в Грузии (студенческая манифестация в Тбилиси 5 марта 1956 г. стала катализатором митингов во многих городах Грузии; после нескольких дней смятения и нерешительности порядок в столице республики был наведен с помощью войск) во главу угла было поставлено именно «усиление партийно-политической» работы, а не деятельность собственно репрессивных органов14. Что подразумевалось под термином «партийно-политическая», она же — «политико-воспитательная», она же — «идейно-воспитательная» работа? Вот выдержки из определения: «Главное во всех видах И.-в. р. — превращение идей в убеждения человека, в принципы практических действий <...> И.-в. р. осуществляют различные социальные субъекты: партия, государство, общественные организации, отдельные люди»15. Чем на самом деле являлась «И.-в. р.», более понятно из предложений по «грузинскому делу» отдела пропаганды и агитации (пропаганда и агитация, по определению, одно из средств «И.-в. р.») ЦК ВЛКСМ16: «Предоставить право директорам вузов по согласованию с партийными и общественными организациями исключать из вузов без права последующего поступления — студентов, нарушающих правила общественного поведения и распорядка, а также имеющих в течение двух лет неудовлетворительные оценки на экзаменационных сессиях. Рекомендовать директорам вузов выселять из общежития за нарушение правил общежития, а также за систематический пропуск занятий.

Предоставить право директорам вузов и техникумов по решению ученого и педагогического советов лишать на некоторое время стипендий тех студентов, которые систематически пропускают занятия, не выполняют в срок учебных заданий и нарушают правила общественного поведения.

Комсомольским организациям, райкомам, горкомам, обкомам, ЦК ЛКСМ необходимо покончить с позицией невмешательства по отношению к неработающей и праздношатаюшейся молодежи, принять самое активное участие в устройстве этой молодежи, приобщении ее к общественно-полезному труду. <...>

ЦК ЛКСМ подготовить предложения о сокращении количества принимаемых в вузы, об открытии дополнительного количества технических училищ прежде всего для учащихся, оканчивающих среднюю школу; о создании комиссии при СМ Грузинской ССР по вопросу устройства на работу учащихся, оканчивающих в этом году среднюю школу.

ЦК ЛКСМ подготовить предложения совместно с соответствующими организациями о запрещении прописки в Тбилиси всех ранее судившихся за особо опасные преступления, об очищении города Тбилиси от всякого рода случайных элементов, лиц, не работающих и ведущих паразитический образ жизни, а также ранее судившихся за опасные преступления, об установлении строжайшего режима прописки граждан в городе Тбилиси, об издании большими тиражами серии красочных плакатов, высмеивающих пьяниц, хулиганов, стиляг, людей, нарушающих общественный порядок и ведущих паразитический образ жизни, о создании общественного мнения против этих людей, освещении этих вопросов в печати. <...>

Принять меры к укреплению комсомольских кадров в первичных комсомольских организациях и прежде всего в вузах и школах, а также секретарей райкомов и горкомов комсомола. В случае необходимости пойти на кооптацию (т.е. нарушение устава. — Г.К.)».

Предлагалось также выделить дополнительные ставки «освобожденных» комсомольских работников в «крупных» вузах и школах.

«Рассмотреть в ЦК партии Грузии и в Совете Министров республики следующие вопросы: <...>

21. О принятии закрытого письма ЦК партии Грузии по вопросу повышения ответственности коммунистов и парторганизаций за дело воспитания детей и молодежи.

22. Об укреплении кадров учителей школ и преподавателей вузов».

Той же весной 1956 г. внимание комсомольского руководства было одновременно направлено и на происходящее в Литве, где побывала бригада ВЛКСМ. Из проекта записки первого секретаря ЦК ВЛКСМ А.Н.Шелепина в ЦК КПСС и представленной бригадой справки (на ее основе проект и готовился) узнаем, что в республике за 1955 г. и четыре месяца 1956 г. было раскрыто шестнадцать подпольных молодежных организаций. В ноябре 1955 г. на кладбище в Каунасе состоялась демонстрация, в которой принимали участие студенты. Она была посвящена «памяти погибших буржуазных литовских “патриотов”. На кладбище исполнялись песни националистического содержания». 17 марта 1956 г. «на вечере выпускников Каунасской ветеринарной академии группа студентов распевала песни, призывающие бороться за “свободную” Литву». Отмечалась активизация деятельности католической церкви. Однако наряду с этим тональность «Справки» отнюдь не зловеща. Приведены и такие примеры: «на занятиях по политэкономии <...> строительного факультета Каунасского политехнического института студенты спросили преподавателя — почему в Каунасе большие затруднения с продовольствием. Вместо внимательного и убедительного ответа на поставленный вопрос, преподаватель РАКАВЕЧЕНЕ ответила, что подобный вопрос свидетельствует о буржуазных настроениях в группе и с этим надо разобраться. <...> На одном из семинарских занятий на II курсе историко-филологического факультета Вильнюсского государственного университета студент ГОРДОН спросил: “правда ли то, что американские рабочие живут лучше русских”. Преподаватель тов.МАСЛЯНСКАЯ не стала отвечать на этот вопрос, а после занятия обратилась в комсомольское бюро факультета с просьбой разобраться с этим неблагонадежным студентом. <...>

Часто литовская молодежь может получить ответы на волнующие ее вопросы в нежелательных для нас источниках».

В проекте записки в ЦК КПСС материалы, представленные бригадой, воплотились в следующий текст: «В ряде вузов состоялась такая обстановка, когда студенты вообще боятся публично выяснять волнующие их вопросы, т.к. за это их обвиняют в национализме, в антисоветчине, докладывают о таких студентах в комитеты комсомола или партийные бюро для принятия необходимых мер. Неправильно в связи с этим, по нашему мнению, и то, что преподавание общественно-политических дисциплин ведется во многих случаях на русском языке русскими преподавателями и на низком уровне.

Это нередко вызывает недовольство среди студенчества, так как многие из них недостаточно владеют русским языком, чтобы глубоко воспринимать лекции по философии, политэкономии, основам марксизма-ленинизма. Не случайно поэтому многие студенты общественно-политические дисциплины называют “русскими предметами”»17.

В Грузии и Прибалтике прошли проверку, а возможно, и были выработаны подходы к практическому воплощению новой политики реагирования на оппозиционные выступления, предполагавшей вместо явных карательных мер использовать сдерживающие возможности партийно-административного аппарата.

Подтверждение тому, что опробованная или разработанная в начале 1956 г. модель применялась и далее, находим в «Справке» отдела студенческой молодежи ЦК ВЛКСМ о событиях поздней осени 1956 г. в Прибалтике. «Справка», подготовленная не позднее 16 декабря 1956 г., продолжает либеральную послесъездовскую традицию. Один из ее фрагментов посвящен повторившейся молодежной манифестации на кладбище в Каунасе: «В Каунас была направлена группа комсомольских работников, в том числе секретари ЦК комсомола <...> . Органы милиции и Госбезопасности задержали 85 чел. — участников беспорядков на Центральном кладбище. После опроса было задержано только 5 человек.

По всем институтам республики прошли собрания в группах или на курсах. Всего исключено из членов ВЛКСМ 6 человек, из институтов — 4 человека. Вопрос о работе среди студентов обсуждался на бюро ЦК партии Литвы. Совет Министров республики выделил 500 тыс. рублей на культурно-массовую работу в институтах»18.

Еще одним принципиально важным моментом в выработке представления о том месте, которое заняли внесудебные преследования в интересующий нас период, является специфика неортодоксальной общественной активности тех лет. В значительной степени она возникала как незапланированный ответ на инициативу самой власти.

Начатый сверху идеологический переворот коснулся прежде всего коммунистов и комсомольцев, которые первыми и в большей мере информировались о разоблачениях, связанных с преступлениями в период культа. Поэтому в те времена в гораздо большей степени, чем в последующие, члены КПСС и ВЛКСМ проявляли общественную активность, которую власти расценивали как недостаточно лояльную.

Отсюда — определенная несамостоятельность форм и социальных тематик. Даже в среде подпольных оппозиционных групп молодежи, по мнению петербургского историка В.Иофе, вплоть до середины 1960-х гг. преобладала внутренняя, то есть базирующаяся на официально декларированных ценностях, идеология19.

С этим же обстоятельством связано наблюдающееся от столиц «до самых до окраин» стремление использовать официальные мероприятия и каналы. Рутиннейшие мероприятия — обсуждение решений партии, выборы, выпуск стенных газет, самодеятельность — давали повод к «нездоровым» проявлениям и в Москве, и в Свердловске. Ярчайший пример: большая часть «Информации о фактах неправильных и антисоветских выступлений некоторых студентов» и материалов к ней посвящена выступлениям на отчетно-выборных комсомольских конференциях и официально организованных диспутах.

Соответственно каталог тем ранней оттепели не велик и может быть охарактеризован как набор альтернатив: культ личности — демократизация, «соцреализм» — «реализм без берегов», СССР — страны народной демократии, ищущие особый путь (Польша, Югославия, Венгрия). Возможно, именно поэтому он и стал «всесоюзным». Отголоски этого набора проявлялись даже в регионах, где превалировала национальная тема (Прибалтика, Армения, Грузия). Возможно, даже следует говорить о получившем в те годы развитие определенном типе общественной активности, связанной с особенностями образования пространства допустимого — его формировала власть. Это, в сочетании с реструктуризацией репрессивной политики, предполагало ставку на сдерживающие возможности партийно-комсомольских органов.

В комсомоле состояло подавляющее большинство вузовской молодежи (в 1956/57 учебном году в дневных вузах 94%, по данным ЦК ВЛКСМ20), роль которой в общественном брожении того времени значительна. Остановимся на этой социальной группе подробнее.

В статье В. Британишского, которую одновременно можно рассматривать как мемуарное свидетельство, отмечается: «Студенческая субкультура была тогда отдельной культурой, альтернативной культурой. Но это ее “контр” поначалу не осознавалось верхами, начальством. Наше поколение не успело “засветиться”, как теперь говорят»21. Позволим себе не согласиться. И не только потому, что пределы оставались, причем и в сознании самих студентов тоже. Известный правозащитник К.Любарский (в те времена студент и член редколлегии стенной газеты «Литературный бюллетень», о партийно-комсомольских разбирательствах вокруг которой см. в этой статье) на вопрос: почему критика соцреализма стала «хитом» оттепели, ответил, что социальные тематики маскировались этой оболочкой, внешне как будто не выходя за пределы литературной критики22. Впрочем, для нашей темы не столь существенно, было ли стремление к «легальным» формам протеста полуосознанной мимикрией или же отражало искреннюю лояльность к идеологическим основам строя. Важен сам факт такого стремления, зафиксированный в мемуарах и документах.

В любом случае действия властей, как свидетельствуют источники, вовсе не кажутся неосознанными, особенно в деле воспитания молодежи, являвшемся сферой интересов партии.

Все, что хотя бы на йоту отходило от официального курса, попадало под подозрение, а партийный надзор и разбирательства (как и репрессии карательных органов) никогда не прекращались23. Информация о положении на местах — отрывочная, но наиболее изученные на сегодняшний день фонды парткома и комитета комсомола МГУ свидетельствуют: через бюро этих организаций проходило ежегодно до десятка персональных дел с политической подоплекой24. Однако за повышенную самостийную бдительность, в отличие от прошлых времен25, можно было уже и проштрафиться. Во всяком случае, получения отличий и продвижения по службе она не сулила.

Показательна история со студенческим рукописным журналом, изложенная в записке в отдел пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ (архивная помета относит записку к сентябрю 1956 г.): «<...> Наиболее нелепые формы приняло „расследование” по делу пошлого журнальчика “Фиговый листок”, выпущенного студентами В[ильнюсского]ГУ Викуличем, Рольником, Шульманом и Копелевым. Вместо того, чтобы самим разобраться в содержании журнала, Ленинский РК ЛКСМ Литвы сообщил о нем в Комитет Госбезопасности. У ребят был произведен обыск. Журнал изъяли. <...> работники комитета, ведшие это дело, пришли к заключению, что никакой антисоветчины в журнале нет, что журнал даже местами интересен, а местами пошл и лучше всего отражает слабость идеологической работы в университете. После этого за “Дело о “Фиговом листке” взялось партбюро факультета, где журнал охарактеризовали как антисоветский. Характеризовали, кстати, так: фразу: “Копелев не бреется, так как нет безопасных бритв” расценили как насмешку над советской действительностью: у нас, мол, бритвы есть. Пародию на беспомощный рассказик студента ВГУ Юрия Оверко в альманахе “Советская Литва” как призыв к реставрации капитализма и т.д.

После этого всех четверых оптом исключили на комитете комсомола ВГУ из ВЛКСМ. Под одну гребенку постригли и пошляка Рольника, и самолюбивого, замкнутого (со всеми не дружит, а с кем дружит — так до конца, — говорят в группе) Викулича, и ничем не отличавшихся от других Шульмана и Копелева.

На комитете их опять обвиняли в антисоветчине и требовали: Скажите, кто стоит за вашей спиной? Секретаря факультетского бюро комсомола Нюнку, преподавательницу Сафронову, комсорга группы Ширякина и профорга Чистякову, которые требовали, чтобы комитет определил, где же антисоветчина и кто из четверых в чем виноват, обвинили, что они идут против линии партии.

Словом, нарушая устав, минуя группу и первичную организацию, всех четверых исключили. Бюро Ленинского райкома комсомола решение утвердило, ослабив меру взыскания лишь для Шульмана (ему дали строгий выговор). Апелляции горком и ЦК ЛКСМ отклонил.

Погнавшись за несуществующими ведьмами (курсив здесь и далее наш. — Г.К.), комитет комсомола ВГУ с помощью Вильнюсского горкома и ЦК ЛКСМ превратили троих ребят, из которых один пошляк, а двое — самые обыкновенные молодые люди, в своего рода героев той части студенчества, среди которой еще живы отголоски национализма, мелкобуржуазные нравы, создали повод для распространения в городе слухов о подпольной организации в университете. Заодно была пропущена возможность для превращения рукописного журнала (под другим названием, конечно) после открытого его обсуждения и отделения зерна от мякины в университетский орган сатиры. <...>

[Вывод:] побольше открытых дискуссий по самым разнообразным вопросам, побольше убеждения, сознательного разбора жизненных фактов и как можно меньше окриков, зажима, обвинений»26.

О многом говорят пометы на этом документе. Дважды — возле сообщения о передаче журнала в КГБ и около рассказа о разбирательствах в комитете ВЛКСМ ВГУ — на полях выведено: «Грубая работа».

Изменение приоритетов (в терминах того времени смена «стиля работы») привело к тому, что дела, подобные разбирательству с журналом «Фиговый листок», воспринимались как проколы. Не поощрялось не только привлечение КГБ, но даже огульное применение взысканий. Действовать следовало тоньше — направляя молодежную активность в официальное русло. Указания на такую ситуацию содержатся не только в политической документации27, но и в материалах мемуарного характера (включая и статью Британишского28), касающихся периода с весны 1953 до второй половины 1956 г.

В исторической литературе последних лет поворот в политике властей, произошедший в конце 1956 г. под влиянием событий в Польше и Венгрии и отклика на них в СССР, иногда трактуется как откат к прежним репрессивным методам управления. Утверждение, на наш взгляд, нуждающееся в уточнении. Внести необходимые коррективы, возможно, будет легче, если мы попытаемся взглянуть на происходившее в те годы сквозь призму избранной темы, то есть зададимся вопросом: изменился ли кардинально характер использования мер воздействия, не связанных с уголовным преследованием, в области контроля над общественной активностью.

Уточнить представление об этом может помочь история разработки постановления ЦК КПСС о студенчестве.

10 ноября (напомним: к этому времени крупные войсковые соединения уже находились на территории Венгрии, что позволило взять ситуацию под контроль) «Правда» опубликовала в изложении выступление Хрущева на митинге московской молодежи, посвященном награждению комсомола орденом Ленина. В этом выступлении тема «учащейся молодежи» заняла центральное место. При чтении бросаются в глаза два обстоятельства: первое, несколько странное — то ли сам первый секретарь, то ли редакторы старательно избегали слова «студенты», и второе — Хрущев напрямую связал необходимость «уделять больше внимания правильному воспитанию молодежи» с событиями в Венгрии. В свойственной ему манере Хрущев рассказал две «притчи» о том, как убеждали румынские (!) рабочие зарвавшихся «учащихся». Смысл этих баек можно выразить одной фразой: «Если вам не нравятся наши порядки, которые мы завоевали своей кровью, своим трудом, тогда пойдите поработайте, а на ваше место придут учиться другие». Намек главы правительства был понят правильно. Это видно из выступления на комсомольском собрании четвертого курса филфака МГУ Л.Крысина (начало декабря 1956 г.): «<...> Товарищ Хрущев был не прав в своем выступлении на собрании молодежи в честь награждения комсомола орденом Ленина. От лица рабочих он заявил, что если вам, т.т. студенты, не нравятся наши порядки, идите и работайте, а мы сядем на ваше место. Зачем разделять рабочих и студентов. Кто такие студенты? — Дети тех же рабочих. Разве то, что они критикуют, — не общее дело всего народа? (шумные аплодисменты)»29.

Но речь Хрущева не сводилась только к запугиванию и призывам. Он изложил и программу «предупредительных» мер: «Надо, чтобы наша учащаяся молодежь, говорит он, была ближе к жизни. Нужно, чтобы в высшие школы поступала действительно лучшая, самая передовая часть молодежи. У нас есть еще немало недостатков в практике приема в вузы, нередко даже золотые медали выдаются не совсем правильно, иногда произвольно допускаются завышенные отметки в школах. Следует улучшить порядок приема в высшую школу, сделать так, чтобы в вузы попадали лучшие из лучших, чтобы это были люди, преданные делу Ленина, делу народа. Необходимо больше принимать в высшие учебные заведения молодежи с производства, с заводов, фабрик, строек, из колхозов, МТС и совхозов»30.

Уже 12 ноября в ЦК ВЛКСМ появился проект записки31 руководителя комсомола А. Шелепина в ЦК КПСС: «ЦК ВЛКСМ просит ЦК КПСС рассмотреть следующие меры: <...> 2. Изменить порядок приема в вузы, пресечь проникновение в вузы случайных людей, решительно улучшить качественный состав студенчества».

Для достижения поставленных целей предлагалось отменить внеконкурсный прием медалистов; возможность учиться в вузе обставлялась необходимостью два года проработать на производстве. Вносилось также предложение предоставить трудовым коллективам право рекомендаций, а лиц, получивших такие рекомендации, зачислять в вузы «независимо от количества набранных баллов».

«Обязать Госэкономкомиссию и Госплан СССР ежегодно включать в народнохозяйственный план использование выпускников средних школ в народном хозяйстве.

Дать указание партийным органам совместно с директорами вузов, партийными и комсомольскими организациями рассмотреть по каждому вузу конкретные предложения об исключении из институтов тех студентов, которые не оправдывают звания советского студента. Учитывая, что нездоровые настроения нередко находят почву среди студентов закрытых физических, физико-технических и инженерно-физических факультетов и институтов, поручить Министерству высшего образования СССР (далее МВО. — Г.К.) совместно с ЦК ВЛКСМ специально разобраться с качественным составом студентов этих факультетов и учебных заведений и принять соответствующие меры. Рассмотреть также вопрос об отмене некоторых льгот для студентов этих факультетов и институтов».

В качестве одного из приемов давления на студенчество ЦК ВЛКСМ рассматривал ужесточение учебной дисциплины и ответственности за ее нарушение, например восстановление студентов, отчисленных «за неуспеваемость или аморальное поведение из других вузов, лишь после трех лет их положительной работы на производстве». Но одновременно студентам бросалась кость: «5. Дать поручение МВО СССР с участием ЦК ВЛКСМ в месячный срок дополнительно рассмотреть вопрос о свободном посещении лекций студентами старших курсов, оставив при этом обязательное посещение практических и лабораторных занятий. Считаем целесообразным перевести, для накопления опыта, на свободное посещение лекций некоторые вузы Москвы».

Одновременно вносилось предложение о расширении сети заочных и вечерних вузов.

«7. Просим ЦК КПСС поручить:

а) МВО и другим министерствам скорее внести в ЦК КПСС предложения о переводе из Москвы в другие города таких вузов, как рыбный, нефтяной, горный институт, институт водного хозяйства им. Вильямса, а также предложения и по другим крупным городам страны. <...>

8. Дать указание МВО издать приказ о расширении прав комсомольских организаций в вузах <...>».

Пункт 8-й подразумевал введение представителей комсомола в вузовские руководящие структуры. Неизвестно, был ли этот документ направлен по адресу, но на заседании 13 ноября бюро ЦК ВЛКСМ первым пунктом утвердило «Предложения по улучшению работы среди студенческой молодежи». Они предусматривали командирование в ноябре в крупные вузовские центры работников ЦК ВЛКСМ, проведение в ЦК ВЛКСМ совещаний и семинаров, а также бюро, пленумов, активов и совещаний в ЦК, крайкомах, обкомах и горкомах комсомола. Директивным документом, определяющим конкретные меры, судя по этим «Предложениям», должно было стать постановление ЦК ВЛКСМ об усилении идейно-политической работы среди студентов.

Еще через несколько дней ЦК ВЛКСМ подготовил и направил в ЦК КПСС «Информацию о фактах неправильных и антисоветских выступлений некоторых студентов». Источниками для нее послужили сообщения с мест о ходе отчетно-выборных комсомольских конференций. О серьезности ситуации говорит то, что иногда эти сообщения передавались по ВЧ! (И на следующий год этому довольно рутинному мероприятию было посвящено достаточно документов — память о прошлом еще не остыла, — но прежней экстраординарности в них уже не наблюдается.)

28 ноября министр высшего образования СССР В.П.Елютин направил в ЦК ВЛКСМ проект постановления ЦК КПСС, еще не имевший названия, хотя дать ему «рабочий» заголовок не составит труда: «Об устранении крупных недостатков в идейно-воспитательной работе среди студентов»32. Подготовленный, как явствует из сопроводительного письма, «в соответствии с решением Президиума ЦК» (пока не удалось установить точно, когда состоялось это решение), проект отражает точку зрения руководства МВО: «<...> Имеют место случаи, когда здоровую инициативу студентов по критике действительно имеющихся недостатков руководители высших учебных заведений не подхватывают, своевременных мер по устранению недостатков не принимают, мало общаются со студентами. Этим пользуются отдельные антисоветски настроенные лица, пытаясь увести отдельных студентов в сторону критики основ советского строя.

<...> Руководители отдельных вузов, а иногда и руководители первичных партийных организаций не дают решительного и своевременного отпора нездоровым настроениям и высказываниям со стороны отдельных студентов, слабо занимаются изучением причин, породивших такие несовместимые с пребыванием в Советском [так в тексте] вузе явления, и не принимают самых энергичных мер к их недопущению. Отдельные преподаватели вместо того, чтобы решительно пресекать подобные высказывания, пассивно воспринимают их и тем самым позволяют пропагандировать нездоровые настроения».

В преамбуле был покритикован (впрочем, не строго) и комсомол: мероприятия проводятся «сухо и неинтересно», «недостаточно настойчиво». Подверглась критике и «Комсомольская правда», особенно за «ненужную» дискуссию о свободном посещении лекций.

«В целях устранения имеющих место крупных недостатков в деле идейно-политического воспитания студентов ЦК КПСС

ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Обязать ЦК компартий союзных республик, ОК, ГК, райкомы КПСС, партийные комитеты и партийные бюро вузов, а также ректоров, директоров вузов принять немедленные меры к устранению недостатков в деле идейно-политического воспитания студентов, решительно улучшить пропаганду политики партии и правительства, повысить боеспособность [!] вузовских партийных организаций в деле разоблачения вражеской антисоветской пропаганды, пытающейся у части нашей молодежи посеять сомнения в правильности основ политики нашей партии.

2. Поручить МВО СССР, а также другим министерствам и ведомствам, имеющим в своем распоряжении вузы, вместе с соответствующими ЦК союзных республик, обкомами и горкомами КПСС изучить положение с подбором кадров преподавателей, учебно-воспитательной работой и организацией быта студентов в каждом высшем учебном заведении. <...>

Обратить особое внимание на изучение деловых и политических качеств профессоров и преподавателей. Освободить тех лиц, которые не проявляют достаточных знаний и опыта в деле воспитания молодежи. Освобождаемых преподавателей направлять на практическую работу вне высших учебных заведений. Исходить при проведении данной работы из того, что моральное право воспитывать будущие молодые кадры имеет профессор и преподаватель не только хороший знаток своей специальности, но и умеющий воспитывать студентов в духе коммунистической морали и нравственности. <...>».

В пунктах 5–7-м постановляющей части предлагалось пересмотреть состав кафедр общественных наук, освободить пенсионеров, отправить на пенсию лиц преклонных лет; при приеме в вузы установить льготы для «стажников» и армейцев; введение свободного посещения — «нецелесообразно», но необходимо принять меры к устранению перегрузки.

«<...> Лиц, не оправдывающих высокого звания советского студента, отчислять из вузов и направлять на производственную работу, возвращаясь к вопросу продолжения обучения в высшей школе после двух-трех летней [так в тексте] работы их на производстве.

9. ЦК ВЛКСМ, ЦК ЛКСМ союзных республик, обкомам, горкомам комсомола решительно улучшить руководство вузовскими комсомольскими организациями. [На полях помета, сделанная уже в ЦК ВЛКСМ: Конкретнее права.]<...>

11. ЦК КП союзных республик, обкомам КПСС, министерствам и ведомствам, имеющим вузы, представить в трехмесячный срок в ЦК КПСС отчет о работе, проделанной по выполнению настоящего постановления».

Заметно, что в сравнении с проектом предложений А.Шелепина, в ЦК ВЛКСМ держались более радикального взгляда на «орабочивание» вузов, а в МВО отрицательно относились к введению свободного посещения. Однако главными для ЦК ВЛКСМ были претензии на расширение прав комсомольских организаций в вузе, включая и вопросы отчисления.

Любопытно, что дата отправки Елютиным проекта постановления в ЦК ВЛКСМ совпадает с датой, стоящей под запиской в ЦК КПСС министра просвещения Е.Афанасенко о «нездоровых» проявлениях в подведомственных институтах и решениях коллегии министерства по этому поводу:

«<...> директорам институтов дано указание о проведении более твердой линии в преодолении нездоровых настроений среди студентов и преподавателей и пресечении демагогических выступлений и распущенности. <...>

4. О решительном повышении требовательности к студентам. Вплоть до 1954 года педагогические институты работали в условиях острой нехватки учителей с соответствующим образованием. В этих условиях руководители институтов больше были озабочены тем, чтобы довести студентов до выпуска, выполнить план выпуска учителей, не допустить отсева студентов и т.д. <...> Такая линия в подготовке учителей всегда являлась ошибочной. В нынешних условиях некоторой активизации нездоровых настроений среди студентов и огромного числа желающих учиться в институтах, но не попадающих туда из-за недостатка мест, этот либерализм <...> совершенно не терпим. <...>

В частности, в отношении лиц, проявляющих несерьезное отношение к занятиям или к будущей работе в качестве учителей, директорам институтов рекомендовано применять такой метод, как исключение на срок с правом восстановления после 2–3 лет успешной работы на производстве.

Директорами институтов эта рекомендация воспринята положительно»33.

В фонде студенческого отдела ЦК комсомола отложился еще один вариант проекта постановления ЦК КПСС, который был существенно доработан и уже имел название: «О серьезных недостатках в идейно-политической работе среди студентов». Его можно считать альтернативным проекту МВО. Формулировка об отчислении «лиц, не оправдывающих высокого звания советского студента<...>» была сохранена, но одновременно подчеркивалось: «Строго следуя указаниям об организации работы партии среди молодежи, необходимо до конца изжить в воспитательной работе со студентами администрирование, окрик, необоснованное приклеивание различных ярлыков. Главным методом должен быть метод убеждения, терпеливого разъяснения, с учетом специфики студенческой молодежи<...>».

Текст этого проекта был отпечатан за два дня до утверждения известного закрытого письма ЦК КПСС от 19 декабря «Об усилении политической работы парторганизаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов». Именно с появлением этого письма почти все исследователи связывают резкое ужесточение партийно-правительственной линии по отношению к оппозиционным проявлениям. Многие даже считают, что после 19 декабря произошел радикальный пересмотр основ репрессивной политики. С нашей точки зрения, это не совсем так; во всяком случае — в отношении студенческой молодежи. Рассмотрим этот вопрос подробнее.

Действительно, в период подготовки письма на рассмотрении Секретариата ЦК КПСС находился целый блок материалов о положении в московских вузах — записки Отдела науки, вузов и школ ЦК КПСС, Отдела культуры ЦК КПСС, МГК КПСС, Министерства культуры34. Поскольку эти документы пока не публиковались, позволим себе часть их процитировать.

Записка Отдела науки, вузов и школ ЦК КПСС представляет собой отчет о мерах, принятых в связи с выпущенной на механико-математическом факультете МГУ стенной газетой «Литературный бюллетень». В этой газете — весь «оттепельный набор», даже не очень криминальный по московским меркам: Дудинцев, Дж. Рид, М. Щеглов. Из воспоминаний известно, что подкачала эмблема: рабочий, закованный в цепи, тянется к колоколу.

«Установлено, что основными организаторами выпуска бюллетеня являлись студенты БЕЛЕЦКИЙ, СТОЦКИЙ и ВАЙНШТЕЙН, за что они заслуживали исключения из университета35. Однако руководство МГУ признало целесообразным исключить и уже исключило только студента БЕЛЕЦКОГО36, как главного организатора выпуска “Литературного бюллетеня” и наиболее активного дезорганизатора студентов на факультете.

За самовольный выпуск на факультете порочного бюллетеня, нанесшего вред воспитательной работе на факультете, студентам СТОЦКОМУ и ВАЙНШТЕЙНУ приказом деканата объявлены строгие выговоры. По комсомольской линии за это же СТОЦКОМУ и ВАЙНШТЕЙНУ вынесены выговоры с занесением в личное дело. На остальных членов бюллетеня за участие в выпуске указанного бюллетеня наложены различные комсомольские взыскания.

Кроме того, после собрания комсомольского актива «Литературный бюллетень» и его организаторы были подвергнуты критике в факультетской стенной газете «За лучший факультет».

Что касается политически вредных выступлений на собрании комсомольского актива членов ВЛКСМ СМОЛЯНИНА и СМОЛЯКА, то в ближайшее время этот вопрос будет обсуждаться на курсовых комсомольских собраниях <...> В связи с выпуском указанного «Литературного бюллетеня» и проведением в связи с этим комсомольского актива на механико-математическом факультете партийный комитет провел с секретарями партийных организаций факультетов специальное совещание по вопросу усиления связи парторганизации с комсомольскими организациями и несоюзной молодежью и об улучшении на кафедрах и факультетах политико-воспитательной работы.

Вопрос об авторах анонимной записки, поступившей в президиум собрания комсомольского актива, с угрозой «поднять студентов», если БЕЛЕЦКИЙ, СТОЦКИЙ и ВАЙНШТЕЙН будут исключены из университета, выясняется»37.

Целый ряд документов посвящен событиям во ВГИКе.

«30 ноября с.г. в институте проходило отчетно-выборное партийное собрание. Выступавшие в прениях студенты-коммунисты сообщали, что среди студентов имеют место нездоровые настроения. Некоторые из студентов открыто пытаются поставить под сомнение мероприятия Партии и Правительства, нигилистически относятся к советской литературе и искусству, проявляя вместе с тем нездоровый интерес к дискуссии в Польше по вопросам литературы. Некоторые студенты открыто высказываются против партийного и государственного руководства искусством и принципов социалистического реализма. Коммунист КРИВЦОВ рассказал, что студент 1-го курса сценарного факультета ЗЛОТВЕРОВ38 ведет антисоветские, контрреволюционного толка разговоры, позволяет себе оскорбительные выражения о руководителях китайского и монгольского народов, отвергает изучение трудов В.И.ЛЕНИНА. <...> После отчетно-выборного партийного собрания директор Института т.ГРОШЕВ А.Н. вызывал для беседы студента ЗЛОТВЕРОВА. ЗЛОТВЕРОВ держал себя вызывающе и подтвердил ранее высказанные им антисоветские суждения. 11 декабря ЗЛОТВЕРОВ был исключен из института, а 12 декабря с.г. — арестован органами государственной безопасности. При обыске <...> найдены дневники, в которых излагалась программа действий и намечались пути изменения государственного строя СССР. [Фраза отмечена на полях чертой, обведенной волнистой линией.] Одновременно со ЗЛОТВЕРОВЫМ был арестован студент 1-го курса сценарного отделения А. КАФАРОВ39 (комсорг курса).

Арест <...> студентов в Институте вызвал значительное возбуждение. Нашлись даже коммунисты и комсомольцы, которые выступили в защиту арестованных. В то время, когда проходило в кабинете директора совещание с комсоргами факультетов, в институте возник стихийный митинг»40. На этом митинге студенты требовали «дать объяснение по поводу ареста ЗЛОТВЕРОВА и КАФАРОВА <...> ознакомить студентов с материалами следствия. На митинге также раздавались требования проведения открытого суда. Была избрана комиссия из 5 студентов <...> которой было поручено подготовить письмо от имени учащихся на имя Председателя Президиума Верховного Совета СССР тов.ВОРОШИЛОВА и в ЦК ВЛКСМ»41.

Но, видимо, «комиссию» удалось запугать совместными усилиями партбюро, райкома, горкома, а возможно, и КГБ42, и спокойствие восстановилось.

О том, какие последствия это имело для студентов, участвовавших в волнениях во ВГИКе, отчитался в ЦК ВЛКСМ секретарь московского комсомола43: «После имевших место событий в институте 12 и 13 декабря 1956 года, один из ярых демагогов, выступавших на собрании, студент 3-го курса комсомолец ПЕРОВ разбирался на комсомольском собрании группы. Ему было вынесено комсомольское взыскание — строгий выговор с предупреждением об исключении. На факультетском собрании и на комитете комсомола он не разбирался, так как декан предложил разбирать персональное дело ПЕРОВА на собрании факультета после экзаменов. Студенты некомсомольцы ЛОТЯНУ и КУРМАНОВ44 обсуждались на курсовом собрании, где их выступления на митинге были осуждены».

Итак, к декабрю 1956 г. ЦК КПСС завален горой «копмромата» на студентов. Но нас, в русле избранной темы, интересует, как реализовалось наличие этого компромата в руководящих партийных документах, и прежде всего — в письме ЦК КПСС от 19 декабря.

Это письмо является, несомненно, детищем уже нового периода — власти в дополнение к «послесъездовскому стрессу» приобрели еще «венгерский комплекс». Какое же соотношение между традиционными и внесудебными видами репрессий устанавливалось этим, безусловно этапным для репрессивной политики тех лет, документом?

Прежде всего, на наш взгляд, небезынтересно, что более жесткий проект письма в ходе доработки в Секретариате ЦК КПСС был смягчен и заголовок окончательного варианта стал открываться уже знакомыми словами о «политической работе партийных организаций в массах».

Перейдем к содержанию утвержденного документа.

Текст его организован сложно. В констатирующей части просматриваются три раздела, посвященные «криминогенным» социальным группам: творческой интеллигенции, студенчеству и реабилитированным. Но студенчеству и творческой интеллигенции посвящены не самые жесткие страницы. К «политической работе» с этими группами карательные органы подключались не так однозначно, как, например, с «ошибочно реабилитированными». Обращение к коммунистам в органах суда, прокуратуры и КГБ (именно это обращение можно рассматривать как запускающее механизм уголовной репрессии) соседствует с разделом, посвященным реабилитированным. Подтверждение нашей точки зрения можно найти в малоизвестном выступлении Хрущева на пленуме ЦК в конце декабря 1956 г. В финале своей речи первый секретарь сосредоточился на ошибках реабилитации и, говоря о реабилитированных, даже употребил слово «нечистые». Именно они должны были привлечь внимание «компетентных» органов и вернуться на нары.

Вопрос о политике в отношении двух остальных групп менее изучен. О положении, в котором оказалась после письма творческая интеллигенция, уже много писалось — но исследователи отмечают, что заметных судебных репрессий не последовало45. Таким образом, эта группа осталась в целом в рамках партийно-административных мер воздействия.

Остается третья из перечисленных групп — студенческая молодежь.

Рассмотрим, как интерпретировался зигзаг политической линии на пленуме ЦК ВЛКСМ, также состоявшемся в декабре 1956 г. Пленум был посвящен положению молодежи на целине и на «стройках социализма», обеспечению сносных материально-бытовых и культурных условий. Но на пленуме были затронуты и иные вопросы. В выступлении секретаря ЦК ВЛКСМ З.Тумановой речь пошла о студенческой молодежи: «Что же касается всякого рода антисоветских и враждебных вылазок, то, видимо, здесь у Пленума будет единое мнение, что их надо решительно пресекать. ЦК ВЛКСМ считает правильными действия тех комсомольских организаций, которые студентов, мне кажется, не оправдывающих звания советских студентов, исключают из членов ВЛКСМ и из институтов». Был описан и примерный механизм, аналогичный тому, о котором говорил Хрущев в ноябре: «В том же Свердловском [Уральском] политехническом институте именно благодаря участию рабочих в комсомольском собрании удалось доходчиво объяснить студентам ряд вопросов политики нашей партии, показать им авангардную роль рабочего класса в нашей стране. Рабочие прямо ставили вопрос: вы, мол, товарищи студенты, учитесь на народные деньги и мы не позволим, чтобы кто-то из вас неправильно вел себя, а тем более порочил наш строй и неуважительно отзывался о нем. Именно под влиянием рабочих факультетская организация, которая вначале неправильно оценивала действия и выступления злопыхателя Немелкова и других, приняла решение об исключении его из рядов ВЛКСМ и из института46.

То же самое можно сказать и о пленуме Ленинского райкома комсомола гор. Москвы, который очень принципиально с участием опять-таки рабочих решил вопрос о выводе из состава пленума райкома комсомола комсомольца Беленького47, который не проводил в жизнь решений районного комитета комсомола и пытался иметь свою какую-то “особую” позицию, свое “особое” мнение по вопросам нашей комсомольской работы»48.

На пленуме ЦК ВЛКСМ «верхушка» комсомола была ознакомлена с закрытым письмом ЦК КПСС от 19 декабря. Перед оглашением письма выступил Шелепин и сообщил о том, что принято решение после обсуждения в партийных организациях ознакомить с письмом вузовское комсомольское руководство49 (важная подробность, если учесть, что это письмо было одним из самых «закрытых»). Стенограмма зафиксировала предварительный комментарий «вожака» комсомола: «<...> надо посмотреть и кое-кого освободить из комсомола и прежде всего из комсомольских организаций вузов. Нам надо вузы очистить от антисоветских людей, от некоторых людей, которые случайно попали туда, и надо очистить комсомол. Но я прошу это понять правильно, не принимать это как чистку. Ни в коем случае нельзя, чтобы это получилось как чистка комсомольских организаций, но коррективы в это дело внести надо.

Многие предлагали, чтобы принимать в комсомол с 16 лет.

ГОЛОСА: Правильно.

ШЕЛЕПИН. Может быть, это и правильно, но надо в течение года подождать. Давайте дождемся съезда и на съезде обстоятельно решим. Я бы просил всех товарищей согласиться с этим. Это уставной вопрос, может быть, это и правильно, тогда обсудим. А линию вот такую надо проводить. Мы в бюро в ближайшее время будем эти вопросы обсуждать.

Что касается других элементов, тут вы знаете, надо руководствоваться указаниями Ленина на этот счет по отношению к молодежи. Есть у нас среди молодежи много замечательных товарищей, но на них влияют люди. Нельзя не считаться с тем, что, осуществляя директивы ХХ съезда КПСС о социалистической законности, мы много выпустили из тюрем, даже и таких, которых, может быть, не надо было выпускать. Это отмечали и на Пленуме партии (Шелепин имеет в виду речь Хрущева, о которой уже говорилось. — Г.К.). <...> Мы располагаем фактами, когда некоторые из них ведут вражескую работу. Тут надо быть бдительными, и людей, которые будут вести антисоветскую агитацию, щадить не будут, снова [!] в тюрьмы сажать надо.

Но, с другой стороны, есть в вузах такие люди: ему 17 лет, школу закончил, пошел на первый курс, у него каша в голове, ничего не соображает. Ему кто-то сказал, или он послушал Би-би-си или «Голос Америки», или он прочитал газету югославскую «Борба», или какую-то польскую газету прочитал, и он начинает соображать.

Я хочу привести ленинское указание: “<...> Таким людям надо всячески помогать, относясь как можно терпимее к их ошибкам, стараясь исправлять их постепенно и преимущественно путем убеждения, а не борьбы”50. Думаю, это целиком и полностью относится к нашей работе сейчас <...>«.

Итак, к концу 1956 г. в высшем партийном руководстве возобладало мнение о необходимости активизировать деятельность репрессивных органов. Однако, на наш взгляд, приведенные документы убедительно свидетельствуют, что предпочтение, во всяком случае в отношении молодежи и студенчества, отдавалось иным мерам воздействия. Наша точка зрения корректирует выводы исследователей, изучавших подготовленную Верховным судом СССР «Справку о результатах обобщения судебной практики по делам о контрреволюционных преступлениях». Они утверждают, что под удар «быть может, вопреки первоначальному замыслу инициаторов Письма ЦК» попали «самые что ни на есть простые люди, мало или вовсе не соприкасавшиеся с интеллигентской оппозиционностью»51. В «Справке», охватывающей 1956–1957 гг., критиковалось допущенное в 1957 г. увеличение среди осужденных доли молодежи (по изученным Верховным судом СССР делам люди в возрасте до 30 лет составили свыше 30%). Однако среди осужденных за 1956–1957 гг. учащиеся не составили большинства (6,8 %)52. Перевес молодежи (причем в основном школьной) наблюдался только по делам, связанным с изготовлением и распространением листовок. Эти действия образовывали состав преступления, повышенная общественная опасность которого в советское время не вызывала сомнений. Но и по таким делам два приговора — студента техникума и группы молодых рабочих и учащихся ФЗО — были признаны ошибочными53, а дело студента прекращено за отсутствием состава преступления по протесту, внесенному Верховным судом.

В выводах «Справки», направленной на свертывание репрессивной кампании, — дано толкование письма от 19 декабря 1956 г., полностью совпадающее с нашим: «В этом письме ЦК партии прямо ориентировал на необходимость усиления борьбы с сознательными и активными врагами Советской власти, особенно из числа бывших троцкистов, правых оппортунистов и буржуазных националистов, группирующих вокруг себя антисоветские элементы. <...> Недопустимы никакие послабления, когда речь идет о сознательной деятельности вражеских элементов. Вместе с тем было бы совершенно неправильным искусственно увеличивать судимость <...> за счет лиц, хотя и допустивших отдельные нездоровые и даже вредные высказывания, но сделавших это не из враждебных побуждений, а в силу недостаточной политической зрелости, неправильной оценки событий, некритического отношения к полученной из определенных источников ложной информации <...> Во всех делах и особенно о преступлениях, совершенных молодежью, органы суда и предварительного следствия должны с особой тщательностью выявлять подстрекателей к преступлениям»54.

Таким образом, в письме ЦК не было, да и не могло быть, отдано явное преимущество судебным репрессиям по сравнению с партийно-административными мерами воздействия. (Это косвенно подтверждается тем, что для подкрепления выводов «Справки» об издержках развернувшейся кампании авторы апеллируют к письму ЦК.) Более того, даже партийно-административные меры не должны были приобрести массовый характер — принять вид чистки. Применять все виды репрессий следовало, как принято теперь говорить, «точечно».

Мы вовсе не намерены умалить репрессивный потенциал, заложенный в письме. Мы лишь хотим обратить внимание на то, что в тексте изначально была заложена определенная возможность толкования партийных указаний как в жестко репрессивном, так и в «мягко воспитательном» духе. Само письмо ЦК, формулирующее своего рода «двуглавую» политику в отношении оппозиционных проявлений, было, по-видимому, результатом определенного компромисса. Реальное воплощение этих указаний зависело от того, как будет складываться обстановка в стране и, в частности, вероятно, от перипетий подковерной борьбы в высшем партийно-правительственном руководстве. Посмотрим, как развивались события после декабря 1956 г.

Состоявшийся в феврале 1957 г. Пленум ЦК ВЛКСМ принял постановление «Об улучшении политико-воспитательной работы комсомольских организаций среди комсомольцев и молодежи», в котором отмечалось то, что и должно было отмечаться после письма ЦК КПСС от 19 декабря 55. Однако в докладе Шелепина уже не слышно панических нот, звучавших в конце декабря 1956 г. на предыдущем Пленуме: «<...> мы должны учить кадры и актив тому, как убеждать, вести дискуссию. В этом случае все меньше будет комсомольских работников — администраторов и метод убеждения повсеместно займет в идейно-воспитательной работе с молодежью главное место. Об этом приходится говорить потому, что сейчас кое-где допускается грубое администрирование в воспитательной работе среди молодежи, когда вместо того, чтобы ответить человеку на его вопрос, начинают приклеивать к нему ярлыки, а кое-кого вышибают из комсомола. Это неправильно. Студенту 18 лет — какой же это антисоветский элемент? Когда он задал вопрос: расскажите о Троцком, об его позиции в вопросах теории государства, — то за это студента вышибли из комсомола и из института. Разве это правильно? Неправильно это, товарищи. Мы не можем в нашей воспитательной работе действовать духом запугивания. Это неверно. <...>

Разъяснять, объяснять, а не запугивать, не приклеивать ярлыков. (Вновь, теперь уже ближе к тексту, приведена та же самая ленинская цитата. — Г.К.) <...>

У нас еще не перевелись люди, которые под флагом свободы критики нередко перепевают мотивы с чужого голоса. Таких “критиков” надо выводить на чистую воду, давать им решительный отпор. Вместе с тем, следует строго отличать критику, ведущуюся с враждебных нам позиций, от критики искренней, но неумелой. К такого рода критике надо относиться внимательно и чутко, путем терпеливого разъяснения и убеждения, показывать критикующему, в чем он не прав и в чем он заблуждается, ибо неправильная критика, независимо от воли критикующего, поддерживает гнилые мелкобуржуазные настроения. Характерная черта такой критики — раздувание и преувеличение ошибок, чуждая нам сенсационность и реклама. Некоторые товарищи допускают серьезную ошибку, перенося в своей критике недостатки и пороки отдельных руководителей на весь партийный и государственный, комсомольский аппарат.

Когда мы слышим в критике демагогические нотки, надо внимательно и терпеливо разбираться в причинах этого. Одной из главных причин скороспелых и неоправданных обобщений является, как правило, небольшой жизненный опыт некоторых товарищей, неумение проникнуть в подлинную сущность дела. Надо также не бояться поправлять выступающих с неправильной критикой, ибо поправлять — это не значит глушить критику»56.

Критерии, предложенные Шелепиным для того, чтобы отделить козлищ от агнцев, пожалуй, конкретнее, чем в инструктивных документах карательных органов. Но для комсомольского провинциального аппарата предложенная формула «бархатной» политики тоже оставалась чересчур тонкой. Это прорвалось в выступлении П.И. Решетова, секретаря Челябинского обкома комсомола: «<...> нехорошее поведение некоторой части молодежи, обстановка, которая за последнее время сложилась на международной арене, выступления студенчества в нашей стране не могли не сказаться и сказались на молодежи и комсомольских организациях нашей Челябинской области. Так же, как в ряде организаций институтов, у нас студенчество неправильно повело себя, прежде всего в Политехническом институте и в Медицинском челябинском институте, у нас такие явления наблюдались и в школах.

Нам недавно пришлось читать и разбираться с рядом сочинений десятиклассников, представленных на четвертных зачетах в школах рабочей молодежи и в средних школах. Это относится к двум сочинениям города Магнитогорска. Первое сочинение — в школе рабочей молодежи, второе — в средней школе. Один десятиклассник написал сочинение на тему: в жизни всегда есть место [подвигу?] и второе на тему: мой любимый герой. Они так же пытались, как и в выступлениях делали наши литераторы Симонов и Дудинцев в своем романе «Не хлебом единым», обобщить некоторые недостатки, имеющиеся в нашем строительстве, в частности и в жилищном строительстве, и пытались клеветать на партию, клеветать на комсомол, на нашу демократию. В частности, в одном из этих сочинений десятиклассник говорит о том, что профсоюзы в нашей стране — это устаревшая организация, что государственные займы в стране — это грабеж народа и молодежи прежде всего на предприятиях, что героев в нашей советской стране нельзя найти, поскольку наша литература необъективна, не отражает действительности в нашей стране.

Такие настроения коснулись и ряда нашей рабочей молодежи. К сожалению, многие наши комсомольские организации оказались не на высоте положения, не смогли дать настоящего отпора нездоровым выступлениям некоторой части молодежи. <...>

Четыре дня тому назад я был на комсомольском собрании на заводе, и комсомольцы там дали очень большой бой демагогам и людям, которые хотели противопоставить себя комсомольской организации. Три часа шел этот бой. <...>

Надо комсомольским организациям дать право самим разбираться: кто демагог в организации и кто нет, а не прятать этих людей. Мы же до сих пор прячем.

А то получается так, как у нас в Челябинске, в медицинском институте студент Виноградов заявил, что ему Советская власть ничего не дала. Если бы его вынесли на собрание медицинского института, ему бы дали, а его провели по кабинетам и исключили из института, а после этого идут шепотком всякие разговоры. Это неправильно»57.

Но трудности провинциалов, выполнявших директивы центра, принимать во внимание никто не собирался.

В самом начале марта появилось Постановление Бюро ЦК КПСС по РСФСР «О неудовлетворительном состоянии политработы среди интеллигенции в Томской областной партийной организации»58. Об одной из возможных причин его появления можно судить, взглянув на «Справку о проведении общеуниверситетского диспута на тему “Как ты понимаешь роль и место комсомола в твоей жизни”»59, направленную в ЦК ВЛКСМ секретарем Томского обкома комсомола: «Диспут был организован комитетом комсомола ТГУ и согласован с парткомом Госуниверситета. <...> взял слово студент геолого-геофизического факультета Швейник60<...> Швейник отрицал, что комсомол силен своей идейной убежденностью. Среди комсомольцев распространены следующие убеждения: “Я никому не верю: Тито не верю, Эйзенхауэру не верю, Хрущеву не верю” — так, по мнению Швейника, говорят многие комсомольцы. “Культ личности, продолжал он, привел к страшным ошибкам, я знаю это из рассказов отца, проведшего 17 лет в лагере и ссылке”61. По утверждению Швейника, многие студенты говорят, что Хрущев, Булганин “придавили” Берия и делают, что хотят.

Он говорил, что в теперешних условиях “урезанной” демократии борьба с этими явлениями невозможна, что мы изолированы от внешнего мира, что печать Советского Союза тенденциозно освещает вопросы политики. Венгерские события, по его мнению, доведены до народа поздно и скупо, речь Тито в Пуле полностью не опубликована.

Швейник предложил прекратить глушение зарубежных радиостанций, дать в библиотеки все реакционные газеты.

В конце речи Швейник заявил о придавленности студентов — “взнуздали, лишили самостоятельности, превратили в тупую армию зубарей”. В связи с этим Швейник предложил требовать создания автономного союза студентов.

Выступление Швейника было встречено аплодисментами, особенно в задней части зала.

С поддержкой измышлений Швейника выступили студенты Соловьев, Покровский и Коляда.

Студент Соловьев утверждал, что он не чувствует себя свободным, что комсомольцам не с кого брать пример, что этого примера нельзя брать с коммунистов. “Я приехал сюда из Мариинска, и большинство коммунистов нашего города — это карьеристы и пьяницы”.

Клевета Соловьева на компартию вызвала возмущение значительной части присутствующих, раздавались выкрики лишить Соловьева слова.

Далее Соловьев говорил о переписке с зарубежными студентами. Против карьеризма и приспособленчества он предлагал бороться путем стихийных демонстраций студентов, путем выпуска своих “плакатов, листовок, газет”. Здесь Соловьев был прерван присутствующими и вынужден был уйти с трибуны.

О необходимости “свободной” информации говорили в своих выступлениях студенты Покровский, Коляда.

“Самый великий грех, говорил Коляда, это сомневаться в правильности политики партии. Но ведь Маркс также призывал подвергать все сомнению, и сомнение свойственно самой природе человека”. <...> [Далее секретарь обкома, который сам присутствовал на диспуте, излагает, как там убедительно разоблачили «демагогов», не вдаваясь, впрочем, в детали.] Областной и городской комитеты партии на другой день собрали директоров вузов, секретарей парторганизаций, комсомольцев, рабочих, дали соответствующую оценку диспуту, наметили целый ряд мероприятий по улучшению воспитательной работы <...>

Проведены комсомольские активы в каждом вузе, где дана оценка всем подобного рода выступлениям.

Студенты Швейник, Соловьев на факультетских комсомольских собраниях, а затем на комитете комсомола исключены из комсомола и из Университета».

Постановление Бюро ЦК КПСС по РСФСР указывало на «недопустимость запоздалого, недостаточно принципиального и острого реагирования на факты антисоветских высказываний и враждебных проявлений», требовало от «Бюро обкома КПСС повысить политическую бдительность, строго оберегать чистоту марксистско-ленинской теории, решительно пресекать демагогические, антипартийные выступления, вести непримиримую борьбу с враждебно настроенными элементами». В постановлении предлагалось «особое внимание обратить на ликвидацию запущенности политико-воспитательной работы среди студентов», но опять в «двуглавом» варианте: «Терпеливо и вдумчиво вести разъяснительную работу среди студентов, заблуждающихся в вопросах теории и политики, вскрывать их ошибки, разоблачать враждебные, антисоветские выступления и давать решительный отпор». Предлагалось также улучшить «культурно-бытовые» условия студенчества.

Вернемся к судьбе проекта постановления ЦК КПСС по студентам. 16 марта 1957 г. он был представлен за подписями Е. Фурцевой, П. Поспелова, В. Елютина, В. Семичастного в Президиум ЦК КПСС. Эта редакция проекта62 еще полностью выдержана в духе письма от 19 декабря — в преамбуле перечислены вузы, допустившие «проколы», и приведены наиболее «зловещие» примеры. Но название уже чуть-чуть облегчено: «О недостатках в идейно-политической работе среди студентов и мерах ее улучшения».

«Имеются случаи, когда среди студентов распространяются антисоветские листовки. Некоторая часть студентов стремится преувеличить недостатки в работе вузовских комсомольских организаций. При этом отдельные студенты-комсомольцы выдвигают тезис о том, что ВЛКСМ якобы потерял авангардную роль среди советской молодежи. <...>

Отрицательная роль в распространении всякого рода ненужной и вредной информации, которой пользуются студенты, принадлежит некоторым иностранным газетам. Часть студентов слушает иностранные радиопередачи, через которые ведется антисоветская пропаганда».

В первом же пункте постановляющей части на парторганизации была возложена обязанность «настойчиво вести борьбу с буржуазной идеологией и разоблачать враждебную сущность антисоветских элементов». Другой важный для нашей темы пункт был сформулирован так: «Лиц, не оправдывающих высокого звания советского студента, отчислять из вузов и направлять на производственную работу». Одновременно предполагались и меры экономического характера: понижение стоимости билетов в кино и театр, на транспорт, улучшение сферы обслуживания и отдыха студентов.

Несколько раз проект подвергался переработке. Видимо, он стремительно устаревал. 7 марта (то есть до представления проекта на Президиум) министр высшего образования Елютин, выступая в ЦК ВЛКСМ на семинаре-совещании секретарей комитетов комсомола вузов, сообщил: «Мы дали директорам указание, это касается и общественных организаций, и комсомола — против голого азарта администрирования, которое отбрасывает разъяснение и убеждение; конечно, исключение из высшего учебного заведения — это крайний шаг, на который надо идти только в крайнем случае, но прежде надо убедиться, что все меры приняты, которые можно принять»63.

В апреле из проекта была удалена вся наиболее зловещая часть преамбулы.

В мае 1957 г. вышло постановление Бюро ЦК КПСС по РСФСР «О серьезных недостатках в преподавании общественных наук в вузах г.Саратова». Примечателен и умеренный тон этого постановления, и то, что оно посвящено преподавателям, а не студентам64. В этом месяце голоса, призывающие в большей мере использовать по отношению к молодежи методы убеждения, стали звучать уже и в партийной печати. «Коммунисты переубеждали и переубеждают людей с устоявшимися ошибочными взглядами, предрассудками. Что же говорить о молодежи, которая еще не имеет жизненного опыта и закалки, у которой мировоззрение только формируется», пишет журнал «Коммунист»65. А в июне на страницах этого установочного журнала не только была осуждена практика исключений из партии в обход первичных организаций, которая широко применялась в горячую пору 1956 г., но, более того, сделан упор на «профилактические» меры: «Обком не может не беспокоиться о том, почему в какой-либо районной организации число персональных дел не уменьшается, а растет; он должен анализировать характер проступков, выявлять причины их возникновения и на основе этого принимать меры по их предотвращению, по усилению воспитательной работы среди коммунистов»66.

Потепление затронуло и продолжавшуюся тем временем в Отделе науки, вузов и школ ЦК КПСС работу над проектом постановления о студентах. К началу июня на свет появился еще более мягкий вариант. Процитированный нами пункт об исключении студентов предстает смягченно: «К лицам, не оправдывающим высокое звание советского студента, применять меры общественного воздействия — отчисление из вузов»67. Правда, экономические посулы стали менее конкретны, пункт же о льготном тарифе на транспорт вообще исчез. Из подготовительных материалов видно, что на льготы просто не нашлось средств (еще в январе 1957 г. было принято решение выделить вузам Министерства просвещения дополнительно 4 млн рублей68, финансовые вливания получило и МВО, при том, что сын Хрущева сообщает: «В те дни считали каждую копейку»69).

В итоге проект так и не был рассмотрен.

Характерно, что попытка «антипартийной» группы захватить власть, задержавшая укорот разошедшихся карательных органов, не вернула проект к жизни. В 1958 г. его отправили в архив. К этому времени было решено ввести новые правила приема, призванные полностью «орабочить» вузы, а требование комсомольского «лобби» отчасти удовлетворили еще в 1957 г. — МВО дало указание вводить в ученые советы представителей комсомольских организаций.

История того, как искалось решение проблемы студенчества, показывает, что по отношению к этой социальной группе использовался широкий набор мер воздействия, но уголовные репрессии не заняли среди них главенствующего положения. В преамбулах проектов постановления ЦК КПСС довольно часто мелькало прилагательное «антисоветские», хотя в группу, готовившую постановление, не были включены представители КГБ и Прокуратуры. На наш взгляд, это примечательно и знаменует собой определенную девальвацию важного для репрессивной политики понятия. Если раньше обвинение, включавшее в себя это слово, сулило лагерь, то теперь партийно-административная ответственность за действия, квалифицируемые в качестве «антисоветских», вставала на равных с судебной.

Интересен вопрос о масштабах применения партийно-комсомольских преследований. В связи с этим хотелось бы выделить работу Н.А. Барсукова70, в которой, пожалуй, впервые ставится вопрос о численности подвергшихся взысканиям (в его статье речь идет только о коммунистах) в годы ранней оттепели за не совпавшие с линией партии выступления.

Пока мы не можем оперировать точными цифрами, так как только приступаем к изучению партийно-комсомольской статистики и удалось нам (и то далеко не полностью) ознакомиться со статистическими материалами лишь по московским партийной и комсомольской организациям. Взглянем на эти материалы.

Любопытно, что именно с 1956 г. в ежеквартальных статистических отчетах по МГК КПСС появляются вписанные от руки «причины» (термин статотчета) исключения. Из них к предполагающим политическую подоплеку можно отнести:

– «Непартийное поведение и притупление партбдительности». Термином «непартийное поведение» часто обозначались и разного рода аморальные, по понятиям того времени, проступки, но в просмотренных отчетах «аморалка» проходит по разделу «непартийное поведение в быту». За «притуплением бдительности» может скрываться, например, допущенный либерализм (член бюро комитета ВЛКСМ МГУ получил выговор, когда при обсуждении одного из посещавших собрания краснопевцевского кружка предложил воздержаться от исключения из комсомола) или невольное содействие «преступным» замыслам (за подписание положительной характеристики «невозвращенцу» А. Дольбергу получили выговоры несколько коммунистов филфака МГУ)71. Если за такой формулировкой и крылся проступок, то все же не самый тяжкий.

– «Антипартийные и антисоветские поступки». Это уже гораздо серьезнее, исключение с такой формулировкой могло предшествовать аресту или последовать за ним.

– «Соблюдение религиозных обрядов». Не очень актуальная «причина» для столицы в этот период.

За 1956–1957 гг. всего по этим «причинам» исключены 58 коммунистов (в это число входят и кандидаты в члены партии).

Названная цифра не учитывает двоих исключенных с несколько неожиданной формулировкой — «измена Родине». Они не учтены потому, что подобное обвинение в СССР практически всегда было связано с уголовным осуждением.

В 1956 г. в московской парторганизации из партии было исключено по первым двум «причинам» 27 человек (22 и 5 соответственно), в 1957 г. число исключенных возросло до 29 (13 и 16). Общее увеличение незначительно, но по второй «причине» (уж точно нашей) произошло увеличение более чем в три раза. К сожалению, из статотчетов нельзя понять, включены ли в это число те, кто выбыл из партии в связи с осуждением, а таковые могли проходить по второй «причине». Отсутствует раскладка по «причинам» других видов партийных взысканий (выговоров и т.п.).

Положение со статистикой по комсомолу еще хуже — в отчетах первичек даже по исключениям не предусматривалось указание мотивов. В просмотренных ежеквартальных отчетах райкомов ВЛКСМ по Москве замечена, правда, одна особенность — практически во всех районах число исключенных в I квартале 1957 г. превышает (иногда на несколько десятков) цифры предыдущего квартала.

Основываясь только на этих данных, окончательные выводы делать нельзя, но все же некоторое представление о количественных параметрах партийно-комсомольских преследований помогают составить информационные и справочные документы партии и комсомола.

В записке Ф. Козлова (в ту пору — глава ленинградской организации КПСС), поступившей в ЦК в декабре 1956 г., названы фамилии пятерых привлеченных к партийно-комсомольской «ответственности» (абсолютное большинство — за «враждебные» высказывания). Там же сообщается еще о двух коммунистах, меры в отношении которых будут приняты вскоре, и о двух представителях «несоюзной» молодежи, отчисленных из вузов. Итого девять человек.

В двух записках отдела парторганов ЦК КПСС по РСФСР от февраля 1957 г. сообщается о десяти коммунистах и комсомольцах, наказанных по «партийной линии» за «высказывания», и о роспуске бюро одной из парторганизаций на строительстве Куйбышевской ГЭС. В обоих случаях мы не учитывали «потерявших бдительность».

К этим цифрам, только по данным записки «О принятых мерах по фактам неправильных и антисоветских выступлений», подготовленной для Шелепина, можно прибавить еще 15 человек, подвергнутых различного рода комсомольским взысканиям. На самом деле их значительно больше — записка посвящена лишь случаям, о которых было сообщено в ЦК КПСС в ноябре. Даже основываясь исключительно на документах студенческого отдела ЦК ВЛКСМ, к этим 15 можно прибавить еще не менее двух десятков. Но и это только надводная часть айсберга — попавшие в поле зрения ЦК ВЛКСМ. Например на бюро комитета ВЛКСМ МГУ в начале 1957 г. (исправляли ошибки 1956-го) было рассмотрено еще восемь дел с политической подоплекой: трое были исключены, пятеро подверглись взысканиям, в двух случаях было принято решение о ходатайстве перед деканатом об отчислении.

Множество примеров партийно-комсомольских преследований рассыпано в публикациях, статьях и мемуарах. Все это позволяет утверждать, что пострадавшие по этой «линии» в 1956–1957 гг., по самым скромным подсчетам, исчисляются десятками.

Говоря о масштабах общественной активности и формах ее подавления, следует принять во внимание несколько важных обстоятельств.

Первое. Имеющиеся в нашем распоряжении данные заведомо не полны. Спущенные в течение года из ЦК КПСС директивы недвусмысленно указывали партийно-комсомольским организациям на «несовместимость» пребывания в их рядах «враждебных элементов», ориентировали на «повышение бдительности». Под прицелом оказалась значительная по своей численности социальная группа (несколько миллионов человек) — студенчество. Только из упомянутых в директивах примеров, отмечающих проколы в «политико-воспитательной работе» (за этим неизбежно следовали «оргвыводы») можно составить своеобразный атлас «политической географии». В него войдут обе столицы, университетские центры Урала, Сибири, Поволжья, союзных республик. На деле «география», конечно, значительно шире.

Подробного изучения требуют не только провинциальные архивы, но даже фонды райкомов и первичных организаций столицы, например А. Бабенышев сообщает о партийно-комсомольских преследованиях в Московском геолого-разведочном институте. Все происходило по «схеме» 1956 г.: многочасовое собрание, выступления и итог — «выгнали <...> одного или двух, многие получили выговоры по партийной и комсомольской линии, резолюция собрания была признана недействительной, выбранное бюро было разогнано»72. О «нескольких» исключенных, после выступлений в защиту арестованных Злотверова и Кафарова, вспоминает вгиковец Н.Клейман, — студентам припомнили слишком вольный капустник73. Информация об этих людях не вышла на уровень высших и региональных политических инстанций, с которыми в основном работают исследователи.

Второе. Определенный тип общественной активности, характерный для исследуемого периода: несамостоятельность форм и социальных тематик; активизация «носителей официальной идеологии» — коммунистов и комсомольцев; значительная доля участия в неортодоксальных проявлениях «воспитуемой» части общества — молодежи.

Третье. Общее число осужденных в 1956–1957 гг. по всей стране за всю гамму «контрреволюционных» преступлений не превышает трех с половиной тысяч, а по статье 58–10, которая стала в те времена основным инструментом борьбы с инакомыслием, — чуть более двух тысяч. Эти цифры в сравнении со статистикой сталинского периода показывают, что введение в действие письма ЦК КПСС от 19 декабря не затронуло стержневых понятий идеологии новой репрессивной политики —«единичности нездоровых настроений» и «здорового» общества. В нашем распоряжении статистика «профилактированных» в течение двадцатилетия (1967–1987) — их число всегда (и значительно) превосходило число осужденных. Устойчивость этой тенденции позволяет предположить, что и до того, как профилактику провозгласили основной задачей «органов», число профилактированных по крайней мере оставалось на уровне числа попавших в тюрьмы и лагеря (исключение может составить только период разгара репрессивной кампании 1957 г., когда практиковались аресты профилактированных, даже прекративших деятельность, вызвавшую претензии КГБ). Реализация профилактических мер воздействия предполагала участие партийно-административных и комсомольских органов; «шлейф» осуществлявшихся их силами преследований тянулся за политическими процессами конца 50-х гг. (наиболее известный пример — дело Краснопевцева). А после того как в 1959 г. на ХХI съезде КПСС был провозглашен курс на профилактику, передача из КГБ дел, возбужденных в отношении молодых людей, на рассмотрение «общественных» организаций сделалась одним из пропагандистских приемов. Так, в комсомольской организации МГУ в 1962 г. было рассмотрено персональное дело студентки экономического факультета Р. Бугай, которая не донесла о листовках, напечатанных ее знакомыми А. Мурженко и В. Балашовым, а в 1963 г. — дело «задумавшего предательски бежать в Японию» Б. Крылова, выпускника Института восточных языков при МГУ.

Перечисленные обстоятельства, на наш взгляд, заставляют принимать во внимание включенность партийно-комсомольских преследований в общий концерт репрессивной политики.

Примечания:


1.
Хрестоматийным стал пример с коммунистами философского факультета МГУ, выступления которых в 1955 г. были признаны «непартийными», что повлекло взыскания.
2.
Зезина М.Р. Шоковая терапия: От 1953-го к 1956 году // Отечественная история. 1995. № 2. С.124, 130.
3.
Орлов Ю.Ф. Опасные мысли: Мемуары из русской жизни. М.: Аргументы и факты, 1992. С.117.
4.
«Литературную же молодежь [Ленинграда] не тронули. То есть “выводы” последовали, но не самые крайние <...> в тюрьмах и лагерях сидели не мы, а другие» (Британишский В. Студенческое поэтическое движение в Ленинграде в начале оттепели // Новое литературное обозрение. 1995. № 14. С.177).
5.
Исключение составляют «первички» МГУ: Таранов Е. Раскачаем Ленинские горы<...> // Свободная мысль. 1993. № 3; Зубарев Д.И. «Принято единогласно»: Б.Пастернак, Р.Якобсон и Вяч.Вс.Иванов перед судом партбюро. В печати; Зубарев Д.И. Последний космополит. Готовится к печати; Кузнецов В. История одной компании. М.: Изд. автора, 1995.
6.
Лейбович О.Л. Реформа и модернизация в 1953–64 гг. / Пермский гос. университет. Пермь, 1993; Лейбович О.Л. Дело И.Шарапова: Доклад на конференции «Постсталинский тоталитаризм: сущность, оппозиция, репрессии» (г.Чусовой, 12–15 сент. 1995); Коробова Е. Ю.Г.Оксман в Саратове 1947–1957 гг. (См. с.145–154 настоящего сборника); Диссертацию на соискание степени доктора исторических наук, в которой будут использованы документы Свердловского обкома КПСС, готовит исследователь А.Прищепа. Видимо, с использованием материалов местного партархива был подготовлен и доклад Г.А.Будкина «Политические взгляды и настроения преподавателей и студентов вузов Верхнего Поволжья в 1956–1961 годах» (История российской интеллигенции: Материалы и тезисы к конференции. Ч.1–2 / АвГАДИ (Технический университет). М., 1995. Ч.2).
7.
Кроме, пожалуй, книги В.А. Алексеева «Штурм небес отменяется?: Критические очерки по истории борьбы с религией в СССР» (М.: Изд. центр «Россия молодая», 1992).
    Исследователи ИРИ РАН ведут поиск в Центральном архиве общественных движений г.Москвы (ЦАОДМ, бывший московский городской партархив) и в Центре хранения документов молодежных организаций (ЦХДМО, бывший архив ЦК ВЛКСМ) материалов к книге «Университетское дело». В готовящейся к печати книге Л.В.Поликовской о неформальных собраниях молодежи на площади Маяковского будет опубликован ряд документов комсомольских «первичек», райкомов, МГК и ЦК ВЛКСМ.
8.
Сборник материалов конференции «Диссидентское движение в СССР: Предмет исследования: Источники: Методика изучения». (Москва, 24–25 авг. 1992). Готовится к печати; Сборник материалов конференции «Постсталинский тоталитаризм: сущность, оппозиция, репрессии» (г.Чусовой, 12–15 сент. 1995). Готовится к печати.
9.
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.12. С.102–103.
10.
Поскольку не всегда удается проследить дальнейшие судьбы людей, упомянутых в архивных документах, воспользуемся мемуаристикой. Физик Ю.Орлов (впоследствии известный правозащитник и политзаключенный) был одним из тех, кто выступил на партсобрании в Теплотехнической лаборатории АН СССР. После исключения из КПСС он сумел найти работу по специальности только в Армении, куда вынужден был уехать на долгие годы. См.: Орлов Ю.Ф. Указ. соч.
    В.Буковский описывает, как выпущенный в его классе рукописный журнал стал предметом разбирательства в горкоме КПСС, куда был вызван и он, несмотря на то, что не состоял в ВЛКСМ: «Когда я кончил, они молчали. Наконец главный боров, глядя куда-то мимо меня, изрек:
    – У вас очень неверные мысли, вы политически незрелый, и на вас дурно влияют. — Тут весь стол опять зашевелился, задвигался: «Да-да, политически незрелый, да-да, дурно влияют!»
    – Мы <...> пришли к выводу, что вам нужно повариться в рабочем котле, пожить в ха-рошем рабочем коллективе, чтобы вам там вправили мозги <...>
    – Учиться вам пока преждевременно. Вместо того, чтобы писать <...> нужно было собраться и почитать семилетний план. Можете идти».
    Когда избежавший «рабочего котла» (еще не взятый в оборот, но уже на заметке у КГБ) Буковский пытался восстановиться в МГУ, «против <...> восстановления выступил комитет комсомола» и ему было отказано «как несоответствующему облику советского студента». Попытка объясниться в вузкоме окончилась гневными криками: «Еще вопросы пришел задавать! Разве вам не объяснили, что запретили учиться в институте? А потом, разве вы не читаете газет? Таким, как вы, не место в университете!» (Буковский В.К. И возвращается ветер. М.: Демократическая Россия, 1990. С.100, 117–118).
11.
Амальрик А.А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? // Погружение в трясину. М.: Прогресс, 1991. С.655.
12.
Зезина М.Р. Указ. соч. С.129.
13.
КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т.8. М.: Политиздат, 1985. С.122.
14.
Подробнее об этом см. источники к нашей с А.Паповяном публикации «Гроза в начале оттепели» (Общая газета. 1996. 7 марта. С.10), хранящиеся в фонде копийных материалов из государственных и ведомственных архивов (Архив НИПЦ «Мемориал». Ф.172).
15.
Словарь по партийному строительству. М.: Политиздат, 1987. С.79.
16.
ЦХДМО. Ф.1. Оп.32. Е.х.804. Л.110–112, 116, 120–121.
17.
Там же. Оп.46. Е.х.192. Л.7–8.
18.
Там же. Л.66–67.
19.
Иофе В. Самодеятельные общественные организации как фактор исторического процесса: Проблемы типологии и периодизации // Сборник материалов конференции «Диссидентское движение в СССР: Предмет исследования: Источники: Методика изучения».
20.
ЦХДМО. Ф.1. Оп.46. Е.х.198. Л.25.
21.
Британишский В. Указ. соч. С.174.
22.
Архив НИПЦ «Мемориал». Ф.162 (Коллекция «Устная история»). Интервью К.А.Любарского (1995).
23.
«Уничтожь свою антологию. Ею в парткоме интересуются» — совет доброжелателя в 1955 г. См.: Лосев Л. Тулупы мы // Новое литературное обозрение. 1995. № 14. С.215. См. также: Самиздат: По материалам конференции «30 лет независимой печати, 1950–80 годы». СПб., 25–27 апреля 1992 г. / НИПЦ «Мемориал». СПб., 1992. С.26.
24.
В данном случае мы опираемся на работу Е.Таранова, исследования Д.Зубарева и свои собственные, источниками для которых послужили документы парткома и комитета ВЛКСМ МГУ, а также документы ЦК и МГК КПСС/ВЛКСМ, касающиеся партийно-комсомольских преследований в Московском университете.
25.
Л.Лосев пишет о том, как в последние годы жизни Сталина выходка нескольких студентов ЛГУ стала трамплином для карьер «массы молодых прохвостов <...> появилось кого шельмовать, демонстрируя собственную идейность и бдительность, на каком основании подсиживать — не проявившее достаточной бдительности — начальство и т.д и т.п.» (Лосев Л. Указ. соч. С.210).
26.
ЦХДМО. Ф.1. Оп.32. Е.х.804. Л.144–146.
27.
На V Пленуме ЦК ВЛКСМ (апрель 1956) весьма либерально выступил редактор «Комсомольской правды» Д.П.Горюнов: « <...> мы описывали об одном случае в Чувашии, в Марыйском посаде в техникуме на комсомольском собрании. Обсуждались всякие мирные проблемы. Один комсомолец встал и сказал: нельзя ли при принятии решения записать в пункте, чтобы организовать лекцию, из которой стало бы ясным, почему в городе такие трудности с продовольствием? Что же вы думаете? После этого собрания этого студента вызвал к себе секретарь комитета комсомола, закрыл дверь, разложил на столе чистый лист бумаги и начал задавать такие вопросы:
    – Кто ваши родители? (Смех).
    – По своей ли воле вы вступили в комсомол и т.д.?
    Это было настоящее следствие. Парня потом начали преследовать, устроили ему специальный экзамен по последним решениям партии и правительства: дескать, он не разбирается в политической обстановке; хотели даже исключить человека из техникума.
    Ну, товарищи, как же можно при таких милицейских порядках установить настоящую демократию на комсомольских собраниях? <...>
    К сожалению, подобные факты, которыми располагает редакция, не единичны. Попробуй после этого на комсомольском собрании задать какой-нибудь вопрос? <...>
    Недавно мы столкнулись с созданием так называемой тайной организации в одной из школ Узбекской республики.
    Товарищи, создаются такие тайные организации, и их, к нашему стыду, немало. Это говорит о том, что у нас хорошая молодежь, но она не находит применения в комсомоле, где все решают старшие, и в результате ребята организуют так называемые тайные организации. С какой программой? С самой патриотической: бороться за успеваемость, бороться с хулиганством, помогать больным и т.д. А мы приходим в испуг и недоумение: откуда взялись эти организации? Мы разгоняем эти организации и опять-таки чуть ли не милицейскими приемами». (ЦХДМО. Ф.1. Оп.2. Е.х.347. Л.136–137, 139).
28.
Авторы сами отмечают статьи в партийной периодике, которые поддерживали начинания, направленные на развитие самодеятельности студентов, связанные с этим попытки профсоюзных комитетов хоть как-то обозначить свое существование. (Британишский В. Указ. соч. С.173,174).
    «На комсомольских конференциях стали поговаривать, а в прессе пописывать, что надо “быть ближе к массам”, что «пора изгонять формализм в работе с молодежью». (Самиздат (По материалам конференции «30 лет независимой печати, 1950–80 годы»<...> С.25. См. также С.24, 26, 29, 37).
29.
ЦАОДМ. Ф.4. Оп.113. Е.х.41. Л.89–134.
30.
Митинг московской молодежи, посвященный награждению комсомола орденом Ленина // Правда. 1956. 10 нояб. С.2.
31.
ЦХДМО. Ф.1 Оп.46. Е.х.191. Л.5–16.
32.
Там же. Е.х.192. Л.48–57.
33.
ЦХСД. Ф.5. Оп.30. Е.х.181 (р.4586). Л.87.
34.
ЦХСД. Ф.4. Оп.16. Е.х.1098 (р.3415).
35.
Поначалу было решено отчислить всех. «<...> партбюро создало специальную комиссию по изучению его [«Литературного бюллетеня»] и на своем заседании 14 ноября 1956 года дало правильную оценку деятельности редакции <...> содержание «Литературного бюллетеня» № 4 квалифицировалось как антисоветское, состав редколлегии распускался, деканату факультета рекомендовался ряд лиц, наиболее разлагающе действующих на студентов (БЕЛЕЦКОГО М., ПОЛЮСЮКА Ю., СТОЦКОГО Э., ВАЙНШТЕЙНА и ВОЛКОНСКОГО), представить к отчислению из числа студентов и аспирантов». (ЦАОДМ. Ф.4. Оп.113. Е.х.41. Л.16–60).
36.
Белецкий Михаил Иванович (р.1934), киевлянин, студент математического отделения мехмата МГУ. Ему пришлось доучиваться в Ереванском гос. университете. Э.Стоцкий также был принужден покинуть МГУ (ему «помогло» слабое здоровье — устранение было оформлено как академический отпуск).
37.
ЦХСД. Ф.4. Оп.16. Е.х.1098 (р.3415). Л.48–49.
38.
Злотверов (Злотвер) Владимир Михайлович (р.1925) так же, как и Белецкий, редкий пример студента-некомсомольца в 50-е гг. Осужден в июне 1957 г. по ст.58–10 к 6 годам лагеря (срок отбывал в Дубравлаге) и 3 годам ссылки. Освободился в 1962 г.
39.
Кафаров Али Гусейнович (р.1935), осужден в феврале 1957 г. по ст.58–10 к 3 годам лагеря. Срок отбывал в Дубравлаге. Освободился по зачетам в 1958 г.
40.
ЦХСД. Ф.4. Оп.16. Е. х.1098 (р.3415). Л.50–52.
41.
Там же.
42.
Будущий генерал КГБ Ф.Бобков в эту горячую пору побывал в МГУ и во ВГИКе и встречался со студентами. (Бобков Ф.Д. КГБ и власть. М.: Ветеран МП, 1995. С.144).
43.
ЦХДМО. Ф.1. Оп.46. Е.х.192. Л.232.
44.
К записке о ВГИКе приложены сведения об арестованных, а также о других студентах, участвовавших в событиях, кое-что многозначительно подчеркнуто. Лотяну Эмиль Владимирович (р.1936), ныне известный кинорежиссер — «<...> длительное время проживал в Западной Украине, отец его был членом партии, после войны работал секретарем обкома партии, затем работал преподавателем и умер. Мать в настоящее время преподает в институте им.Ленина в Бухаресте. ЛОТЯНУ после окончания учебы в Молдавии работал некоторое время лектором ЦК комсомола Молдавии. В 1956 году ЛОТЯНУ поступил во ВГИК».
    Курманов Валентин Иванович (р.1934). — «В 1943 году в период оккупации вся семья, за исключением отца, была вывезена в Германию и находилась там до конца войны. После войны его мать работала в советской комендатуре в г.Познани. В 1953 г. окончил лицей в Познани» (Там же. Л.233–234).
45.
Зезина М.Р. Указ. соч. С.132.
46.
Из «Информации [ЦК ВЛКСМ в ЦК КПСС] о фактах неправильных и антисоветских выступлений некоторых студентов (на 15 ноября с.г.)» (ноябрь 1956 г.): «На отчетно-выборной комсомольской конференции [31 октября] студент IV курса физико-технического факультета Немелков выступил с антисоветскими и демагогическими заявлениями. Он допустил грубые клеветнические выпады против Коммунистической партии, советского народа и комсомола. Недостатки в хозяйственном строительстве, вскрытые и раскритикованные в ряде широко известных партийных документов, Немелков, злобно смакуя, преподнес конференции как результат якобы неправильной политики партии и правительства, как следствие якобы существующего в стране зажима демократии, отсутствия свободы и инициативы. Секретарь бюро ВЛКСМ физико-технического факультета Пичасов зачитал на конференции заявление от делегации факультета, в котором не было дано правильной и острой оценки выступления Немелкова и делались попытки навязать конференции дискуссию о том, является ли комсомол политической организацией. Наряду с этим, в заявлении выставлялось требование политических дискуссий о внутренней и внешней политике».
    Из записки А.Н.Шелепину «О принятых мерах по фактам неправильных и антисоветских выступлений» (апрель 1957 г.): «Гор.Свердловск. По фактам неправильного, клеветнического, антисоветского выступления Немелкова были проведены собрания комсомольских групп и факультетские активы. Комсомольская организация физико-технического факультета, делегатом от которой был Немелков, исключила его из комсомола и поставила вопрос перед дирекцией об отчислении его из института. Немелков из института был исключен. Так же принципиально и строго подошли комсомольские организации к другим студентам, выступления которых содержали неправильные взгляды» (ЦХДМО. Ф.1. Оп.46. Е.х.199. Л.172–178, Е.х.192. Л.145–149).
47.
Беленький Борис Леонидович (1934–1996), еврей, образование неполное высшее, член ВЛКСМ с 1948 года, студент Московского горного института. Решением пленума Ленинского РК ВЛКСМ от 28 ноября 1956 г. «за допущенные ошибки и политически неправильные действия» выведен из состава Ленинского райкома ВЛКСМ и исключен из рядов ВЛКСМ. Апелляция на заседании бюро МГК ВЛКСМ от 18.12.1956 г. отклонена» (ЦАОДМ. Ф.635. Оп.13. Е. х.512. Л.10).
48.
Из записки А.Н.Шелепину «О принятых мерах по фактам неправильных и антисоветских выступлений» (апрель 1957 г.): «Студенты 5-го курса Горного института Беленький и I-го курса Эткин исключены из комсомола и из института. Студенты того же института Грохотов и Радецкий исключены из института с объявлением строгих комсомольских взысканий» (ЦХДМО. Ф.1. Оп.46. Е.х.199. Л.172).
    Пример Беленького был использован секретарем Ленинского РК ВЛКСМ г.Москвы для подтверждения одного из основных выводов статьи в журнале «Молодой коммунист». В ней комсомольским организациям предлагалось вывести «на чистую воду» болтунов, бездельников и демагогов: «В Горном институте студенты Грохотов, Свирский, Эткин, Лисицкий позволили себе демагогические и, прямо скажем, не верные высказывания. Когда им пытались разъяснить ошибочность их взглядов, они упорно стояли на своем. Таким взглядам надо давать решительный отпор. К сожалению, не все наши активисты оказались способными на это. Политическую незрелость проявил также заместитель секретаря комсомольской организации этого института студент 5-го курса Борис Беленький. Он всячески поддерживал эти “искренние”, по его мнению, выступления. Он доказывал, что политические ошибки не подлежат обсуждению, что их надо только разъяснять. Стихийность и неорганизованность среди некоторой части студентов Беленький пытался представить как проявление дальнейшей демократизации внутри комсомольской жизни. Не правильное поведение Беленького не так давно обсуждалось у нас на пленуме РК комсомола. Члены райкома в большинстве своем дали решительный отпор вредным настроениям и неправильным действиям Беленького» (Келарев Ю. Роль комсомольской организации в воспитании студенчества // Молодой коммунист. 1957. № 1. С.44–47).
49.
В ЦХДМО в фонде отдела студенческой молодежи (Ф.46) находится проект комсомольского закрытого письма, аналогичного письму ЦК КПСС. Весь комплекс документов, к сожалению, изучить полностью не удалось. Появившаяся в январе 1995 г. директива председателя комиссии по рассекречиванию партийно-комсомольских документов С.Н.Красавченко значительно усложнила процедуру рассекречивания, поэтому сказать точно, было ли это письмо подготовлено и разослано, пока нельзя, но похоже, что нет. Бюро ЦК ВЛКСМ должно было утвердить «письмо» 25 декабря, но в перечне вопросов, рассмотренных на бюро, сведений о том, состоялось ли утверждение, не обнаружено.
50.
Цитата не точна, но смысл передан верно. См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.30. С.226.
51.
А.Д[аниэль], А.Р[огинский]. Справка о результатах обобщения судебной практики по делам о контрреволюционных преступлениях: Из документов Министерства юстиции 1958 года // Мемориал-Аспект. 1994. Сент. С.8.
52.
ГАРФ. Ф.9474. Оп.16. Е.х.648. Л.71.
53.
Там же. Л.37, 40.
54.
Там же. Л.72–73.
55.
Постановление VII Пленума ЦК ВЛКСМ от 27.02.1957 // Справочник партийного работника. Вып.1. М.: Госполитиздат, 1957. С.585.
56.
ЦХДМО. Ф.1. Оп.2. Е.х.356. Л.112.
57.
Там же. Л.182.
58.
Постановление Бюро ЦК КПСС по РСФСР от 02.03.57 // Там же. С.380–381.
59.
ЦХДМО. Ф.1. Оп.46. Е.х.198. Л.106–108.
60.
Швейник Георгий Филиппович (р.1936), арестован 31 декабря 1956 г., осужден Томским облсудом по ст.58–10 ч.1, 182 ч.4 УК РСФСР. Срок отбывал в Озерлаге и Дубравлаге. Освободился в 1960 г.
61.
На наш взгляд, в соответствии с духом письма от 19 декабря это обстоятельство и стало основной причиной осуждения Швейника.
62.
ЦХСД. Ф.4. Оп.16. Е.х.238 (р.3305). Л.4–14.
63.
ЦХДМО. Ф.1. Оп.5. Е.х.644. Л.29.
64.
Постановление Бюро ЦК КПСС по РСФСР от 06.05.1957 // Справочник партийного работника. Вып.1. С.397–398.
65.
Бурлацкий Ф. Заметки об идейной жизни в вузах // Коммунист. 1957. № 7. С.119. Автором была предложена и предпочтительная модель реагирования: «В партийном Бюро Казанского университета стало известно, что один из студентов 4-го курса физико-математического факультета, комсомолец, часто высказывает путаные, сбивчивые мнения. У него были неверные представления о политике партии и Советской власти, о решениях, которые сыграли большую роль в социалистическом развитии нашей страны. Секретарь партийного бюро, преподаватель кафедры истории КПСС, в беседах с ним и наедине и в присутствии других студентов ответил на многие вопросы, ответил по партийному, принципиально и правдиво, обращая внимание на суть дела, на успехи в решении коренных проблем социалистического строительства в СССР, но и не замалчивая недостатков, трудностей, которые преодолевались, преодолеваются и сейчас. После бесед, когда на все вопросы были даны исчерпывающие ответы, этот студент искренне сказал: „Какая же у меня в голове была теоретическая каша! Но почему на семинарах нам никогда не разъясняли эти вопросы, не рассеивали возникавшие у нас сомнения?”» (С.118).
66.
Бойцов И. О соблюдении требований устава КПСС при решении вопросов о членах партии // Там же. № 8. С.71.
67.
ЦХСД. Ф.4. Оп.16. Е.х.238 (р.3305). Л.34.
68.
ЦАОДМ. Ф.1934. Оп.6. Е.х.67. Л.4.
69.
Хрущев С.Н. Указ. соч. С.221.
70.
Барсуков Н. Оборотная сторона «оттепели»: Историко-документальный очерк // Кентавр. 1993. № 4. С.138.
71.
См. также финал процитированного сюжета из мемуаров Буковского: «<...>Директора сняли с работы, отцу дали выговор по партийной линии, школу вычеркнули из какого-то там межрайонного соревнования» (С.100).
72.
Интервью с А.Бабенышевым // Архив НИПЦ «Мемориал». Ф.162. (Коллекция «Устная история»). Отметим, что и Британишский, и Бабенышев вспоминают о волнениях студенчества в Питере и Москве как об общегородских явлениях.
73.
Клейман Н. Финал еще открыт... // Искусство кино. 1994. № 10. С.6.