Устная история

Наталья Герасимова
(Саратов)

СОБИРАЯ УСТНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА...
Профессора и студенты 1960-х

Записывая и систематизируя воспоминания о начале студенческого движения в 1960-е гг., я столкнулась с необыкновенным многообразием духовного, нравственного, политического опыта людей, с замечательными типами правдоискателей, сформированными не просто провинциальной жизнью, а невероятным порой переплетением исторических и современных случайностей в жизни человека и в жизни города (Пермь, Нижний Новгород, Саратов).

Ценность таких мемуарных свидетельств видится мне в двух аспектах. Прежде всего меня интересовали конкретные судьбы людей, стремившихся в годы тотального вранья прорваться к истине — в политике, в науке — и устоять в истине. Многие из них впоследствии обрели Истину в христианской вере, и потому их пути были интересны мне и с точки зрения многообразия духовного опыта. Но и для специалиста, стремящегося восстановить историческую картину времени, мне думается, будут важны эти портреты людей, отразивших психологию их поколения, той эпохи.

Почему я решила обратиться именно к устным мемуарам? Во-первых, воспоминания устные, спонтанные «независимее» письменных, потому что, когда человек берется за перо, в нем невольно начинают работать и редактор, и цензор (при этом цензура может быть не только политической, но и этической); у него возникает стремление выдержать свои воспоминания в определенном жанре, и он отказывается от многих «боковых» подробностей, между тем как одна такая деталь может очень ярко высветить эпоху. Скажем, знаменитый историк-античник Моисей Семенович Альтман вспоминал, как в 1930-х гг. он видел в Ленинграде у черного входа в Зимний дворец объявление: «Цареубийцам сегодня выдается повидло». Никогда и нигде он об этом не написал, а ведь такие детали передают «воздух времени».

Во-вторых, многие из мемуаристов просто не оставят письменных воспоминаний. Одни — по идейным соображениям, считая, что не следует заниматься саморекламой, поскольку это — суета. Другие не найдут времени для написания мемуаров по причине занятости своей работой. А сохранить их свидетельства для истории представляется важным.

Основу собранных мною материалов составили воспоминания известного историка профессора Владимира Владимировича Пугачева. Владимир Владимирович — человек судьбы по-своему характерной для нашего века, но в то же время и уникальной.

Родился он в 1923 г., и среди его родственников были, по его выражению, и «Муравьевы, которых вешают, и Муравьевы, которые вешают». Его родственников по материнской линии раскулачили, дед погиб в Караганде, над матерью всегда висела опасность оказаться «дочерью кулака», и был среди братьев его отца тот, кто раскулачивал (вернее, под предлогом раскулачивания отбирал самогон), но был среди них и Константин Савельев, убежденный троцкист, открыто пытавшийся противостоять сталинизму в рамках коммунистической партии и также погибший в лагере. Сверстники Владимира Владимировича — мальчики, гордившиеся в 1930-е гг. тем, как храбро их отцы воевали на гражданской войне, — уже накануне войны Отечественной разочаровались (не все, конечно) в Сталине, хотя еще и продолжали верить в систему.

Уже после войны молодому историку иногда приходилось идти на компромиссы в частностях ради сохранения исторической истины, в полемике с противниками пользоваться их же словесным оружием. Все это не может быть понято вне контекста времени. И вместе с тем В.В.Пугачев из тех людей, которые до конца не могут вписаться ни в какое время, которые всегда противостоят ему, прорываются сквозь него. Воспоминания его показывают жизнь в таких парадоксальных переплетениях судеб, ситуаций, что, будь это описано в художественном произведении, автора упрекнули бы в «сюжетной перегрузке».

Разумеется, субъективность устных воспоминаний необходимо учитывать. Моисей Семенович Альтман как-то раз, цитируя слова Тынянова о том, что все источники искажают истину, иронически прокомментировал: «Значит, будем искажать источники». Моисей Семенович, известный парадоксалист, оказался, как и во многих случаях, прав: поневоле приходится иногда если не «искажать», то мысленно корректировать одни источники другими, и важно при этом не упрощать картину, не пытаться выстроить все факты в одну линию, но максимально добросовестно их зафиксировать для воссоздания образа времени.

Знакомство с устными мемуарами порой разрушает традиционные представления об этом жанре. Считается, что любой мемуарист задним числом стремится себя «обелить». Но мне довелось столкнуться с противоположной ситуацией, когда люди со своих сегодняшних позиций судили свое прошлое гораздо строже, чем это могли сделать другие. А.И.Романов, отбывший в заключении шесть лет по 70-й статье, говорил мне: «Мы все сидели за дело. Мы сидели не за “антисоветскую пропаганду и агитацию”: у каждого из нас были свои грехи, за которые мы несли наказание». В подтверждение своих слов он цитировал стихотворение Ю.М.Даниэля, выразившее, по его мнению, психологию многих правозащитников:

И не за то, что я кричал,
Меня теперь осудят судьи, —
За то, что на свою печаль,
Как пластырь, клал чужие судьбы...

Такие мемуарные свидетельства, будучи документом двух времен — того, о котором мемуарист вспоминает, и того, когда он осмысливает прошедшее, — приближают к более объемному видению конкретной человеческой личности и истории в ее динамике.

Устные мемуары ценны для истории самой случайностью сцепления фактов, густотой мелочей, не прореженной самоцензурой. В.В.Пугачев вспоминает, например, как, приехав работать в Горьковский университет из Саратова в 1960 г., поразился, что классифицируемое в Саратовском университете по разряду «вражеская вылазка» здесь воспринимается вполне спокойно. По мемуарам восстанавливаются существенные различия в атмосфере разных городов и даже вузов в одно и то же время.

В атмосфере г.Горького (Нижнего Новгорода) сказывалось, что это город рабочих (их независимые настроения проявились, например, на автозаводе, когда во время забастовки из-за отсутствия продуктов люди кричали присланному к ним А.И.Микояну: «Ты-то что можешь сказать?! Давай нам Хруща!»). Сказывалось и необычное происхождение самого Горьковского университета.

В Нижнем Новгороде был политехнический институт — очень крупный, очень независимый по отношению к советской власти. Многие профессора, и в частности проректор института профессор Чорба, советскую власть не признавали. Тогда у А.В.Луначарского или у кого-то из его единомышленников возникла идея: институт закрыть, а на его базе создать, под видом модернизации, Нижегородский университет. Сюда в начале 1930-х гг. приехала из Москвы группа талантливых физиков: А.А. Андронов, ставший потом академиком, М.Т.Грехова (впоследствии — директор НИРФИ)... На их работы по радиолокации, электромагнитным колебаниям обратили внимание, когда американцы в туманную ночь благодаря локации уничтожили японский флот. Вот тогда Андронову, А.И.Бергу были поручены работы по радиолокации. Бергу в 1955 г. дали полного адмирала, Андронов стал не просто депутатом Верховного Совета СССР, но членом Президиума.

Крупные радиофизики, радиохимики задавали тон в Горьковском университете. Их независимость, широта мышления создавали особую атмосферу. Из людей старшего поколения многие «отсидели». Например, химик Григорий Александрович Разуваев, сказавший, что Солженицын в «Одном дне Ивана Денисовича» изобразил курорт. У Разуваева за плечами были десять лет лагерей. Впоследствии, как он вспоминал, для занятий своей научной темой ему приходилось приезжать в Москву на консультацию к академику А.Н.Несмеянову (президенту АН СССР в 1950-е гг.), который тайно клал ему в карманы необходимые химические реактивы. Разуваев защитил, несмотря на преграды, кандидатскую и докторскую диссертации, был избран членом-корреспондентом АН СССР и только в 1960-е гг., когда «стране понадобились» специалисты в его области, стал действительным членом АН СССР, лауреатом Ленинской и Государственной премий, Героем Социалистического Труда1.

Такие люди, конечно, не испытывали никаких иллюзий относительно советской системы. Впрочем, как и ученые более молодого поколения, видевшие, что успехи советской космонавтики сильно преувеличены. Крупный радиофизик Казимир Станиславович Станкевич прямо говорил об этом Владимиру Владимировичу.

Свободомыслящие ученые работали в 1960-е гг. и на историко-филологическом факультете Горьковского университета: Алексей Исаевич Гуковский, Петр Андреевич Зайончковский, Юлиан Григорьевич Оксман. Ю.Г.Оксман, дважды исключенный из Союза писателей, отсидевший десять лет на Колыме, изгнанный из Института мировой литературы в Москве, в Горьком был профессором-консультантом по двум кафедрам — истории СССР и русской литературы. С его приездом факультет стал новым культурным центром, новым очагом вольномыслия. Опального пушкиниста, находившегося под постоянным надзором КГБ, по требованию же КГБ и обкома КПСС в 1968 г. уволили. Это была одна из «мер» после появления в университете листовок, приветствовавших «Пражскую весну» (власти решили, что главным «вдохновителем» этого был Оксман)2.

Разумеется, никто из преподавателей не «руководил» студенческим правозащитным движением, возникшим в Горьковском университете в 1960-е гг., но в созданной ими атмосфере оно просто не могло не зародиться. Одной из главных фигур его стал Михаил Капранов, который в 1963 г., будучи студентом первого курса истфака, «сформировал» новое правительство из таких же студентов-свободолюбцев, и на демонстрации 7 ноября они выбросили лозунг о свержении правительства Хрущева и о создании их правительства. Программа — расширение демократии, выдвижение на выборах хотя бы двух кандидатов на одно место — «как в Венгрии». Новых «министров» исключили из университета и отправили на завод — «перевариваться в рабочем котле», — однако вскоре, по решению того же КГБ, в университете они были восстановлены.

Михаил Капранов пошел специализироваться в спецсеминар к В.В.Пугачеву, но одновременно с этим занимался созданием новой политической партии. В КГБ узнали об этом из перехваченного его письма, в котором он излагал программу партии. Капранов был исключен вторично, буквально за считанные недели до защиты дипломной работы. Но этим дело не кончилось. Весной 1968 г. на зданиях университета, отмечавшего свое 50-летие, появились листовки, призывающие к солидарности с «Пражской весной». Только через год, после многих обысков и допросов, КГБ удалось доказать авторство Капранова. Михаил Сергеевич Капранов был осужден на семь лет лагерей строгого режима. В лагере он стал глубоко верующим человеком и, выйдя на свободу, полностью посвятил себя служению Церкви. Сейчас он священник в Барнауле.

Путь М.С.Капранова в какой-то мере типичен для его поколения. В августе 1991 г. мне довелось присутствовать при совместном интервью корреспонденту газеты «Саратов» отца Михаила (Капранова), бывшего проездом в нашем городе, и двух его друзей, с которыми судьба свела его в лагере, — саратовцев Александра Ивановича Романова и Валентина Ивановича Кирикова, входивших в конце 1960-х гг. в «Группу Революционного Коммунизма». Все участники этой группы, объединявшей студентов разных вузов, за изучение работ Ленина и стремление вернуться к «истинному ленинизму» были арестованы и осуждены по 70-й статье. А.И.Романов отбыл в неволе шесть лет, В.И.Кириков — два с половиной года. Выйдя на свободу, А.И.Романов — историк, поэт — работал кочегаром в котельной, приемщиком в химчистке, не оставляя и своих занятий философией. Закончить университет он смог только после реабилитации, через двадцать с лишним лет после ареста. В.И.Кириков — юрист, работает в проектном институте...

В лагере, столкнувшись с политзаключенными, иные из которых сидели еще со сталинских времен, многое перечитав и передумав, А.И.Романов и В.И.Кириков разочаровались в марксизме и пришли к православной вере. Их, как и отца Михаила, привели к этому стремление найти незыблемую правду и любовь к человеку. Система отрицала самоценность человека. Правдоискатели 1960-х гг. пытались противопоставить ей «неискаженный» коммунизм, но, поняв его подлинную сущность, обратились к действительно незыблемым основам нравственности.

Отрывок из этого совместного интервью был опубликован в газете «Саратов» 20 августа 1991 г., в самый трудный день путча, вместе с текстом знаменитого Указа Президента России. Полностью беседу этих трех людей, кроме меня и корреспондента, никто не слышал. И мне подумалось тогда, что такие живые свидетельства необходимо сохранять не только для полноты картины прошлого, но и для поддержания должного нравственного «градуса» в обществе в наше время.

Живые воспоминания непосредственных участников событий ценны еще и тем, что они помогают избавиться от упрощенного восприятия прошлого, подгоняемого под одну схему: противостояние власти и общественности, КГБ и правдолюбцев. Психология людей, по этой схеме, укладывается только в два амплуа — злодея или героя. А ведь с обеих сторон были люди сложные. Первый секретарь Горьковского обкома КПСС в 1960-е гг. К.Ф.Катушев, впоследствии секретарь ЦК КПСС по «странам народной демократии», — один из главных инициаторов ввода советских войск в Чехословакию. Казалось бы, фигура однозначная. Но в «деле Капранова» он повел себя неожиданно. В 1967 г., после вторичного исключения из университета, Михаил Сергеевич записался на прием к Катушеву. Разговор был любопытный. Катушев сидел рядом со своим помощником.

— Это ваш охранник? – спросил Капранов. – Он боится, что я вас убью?

— Нет, это мой помощник.

Капранов изложил Катушеву свою программу. Тот сказал:

— Вот я старше тебя. Мне в твои годы не на что было купить брюки, я ходил грузить. У тебя брюки есть, тебе делать нечего, ты занимаешься болтовней.

Но после этого визита последовал звонок Катушева ректору университета И.А.Коршунову, смысл которого был: восстанавливать Капранова сейчас, конечно, неудобно, но парень он с головой, со временем его надо будет восстановить.

Здесь сказалась, видимо, одна из характерных черт провинции, где, с одной стороны, многие московские директивы «претворялись в жизнь» с еще большей рьяностию, чем в столице, а с другой — отдельные их исполнители, в силу своего природного здравомыслия, могли повести себя неожиданно порядочно, на что в Москве просто не решились бы.

И еще одно наблюдение, которое позволяют сделать устные мемуары. Наличие разных жизненных «слоев», проходящих через один небольшой промежуток времени (а порой и пространства). В. И.Кириков рассказывал мне, что, когда в начале 1950-х гг. Саратовским архиереем был назначен митрополит Вениамин (Федченков) — из первой волны эмиграции, бывший епископом во Франции, США, вернувшийся после войны в Россию, — он провел по одной из центральных улиц города — улице Ленина — огромный крестный ход, каковых в Саратове к тому времени уже больше тридцати лет не проводилось. На улицу Ленина выходят окна корпусов Саратовского университета. Я спрашивала студентов тех лет, что они знали про этот крестный ход. Ничего не знали, как и про ту хрущевскую антирелигиозную кампанию конца 50-х-начала 60-х гг., в преддверии которой он происходил, — самую тяжелую после сталинских «безбожных пятилеток» 1930-х гг. Для них время после XX съезда было только временем освобождения и подъема политического сознания. Явления, о которых идет речь, оставались тогда вне поля их восприятия.

Сейчас, думается, задача состоит в том, чтобы собрать как можно больше разных свидетельств того времени, представляющих как бы съемку в разных ракурсах, которая помогает приблизиться к полноте правды.

Примечания:


1.
О Г.А.Разуваеве см.: In memoriam: Ист.сб. памяти Ф.Ф.Перченка. М.; Спб.: Феникс; Atheneum, 1995. С.195.
2.
Пугачев В.В. Опальный пушкинист в Горьком: Ю.Г.Оксман и «Пражская весна» // Волга. 1995. № 5/6.