Архивные исследования.
Публикации

Марина Саламатова (Новосибирск)

ЛИШЕННЫЕ ИЗБИРАТЕЛЬНЫХ ПРАВ
В НОВОСИБИРСКЕ в 1927–1936 гг.

Лишенные избирательных прав («лишенцы») — одна из наиболее массовых групп, подвергавшихся репрессиям в 1920–1930-е гг. Эта дискриминируемая группа, до последнего времени крайне мало изученная, представляет, однако, несомненный исследовательский интерес, поскольку включает представителей самых разных слоев и сословий до- и послереволюционного общества: «кулаков», «нэпманов», административно-ссыльных, а также всевозможных «бывших» — дворян, белых офицеров, полицейских, священников.

Множественностью причин лишения избирательных прав объясняется и разнородный демографический состав, образовательный уровень, социальное положение и другие статусные характеристики «лишенцев». Действительно, бывшего белого офицера и, скажем, зажиточного крестьянина объединяло, в сущности, одно: и тот и другой были поражены в избирательных правах (то есть не могли выбирать и быть избранными в органы государственной власти), лишены активного и пассивного избирательного права в профессиональных и других общественных организациях, а также не могли занимать ответственные должности1.

Изучение личных дел лишенных избирательных прав в Новосибирске за 1927–1936 гг. позволяет составить представление о социальном облике городских «лишенцев». В 20–30-е гг. Новосибирск — город с быстрорастущим населением (в 1921 г. — 67 000 человек, в 1929 г. — 153 0002), в 1921 г. он становится административным центром Сибири, а в 1930-м — Западной Сибири. Естественно, что характерное для всей страны увеличение численности и изменение состава «лишенцев» в полной мере проявилось и здесь. Общее число лишенных избирательных прав выросло с 1000 человек в 1926 г. до 3300 в 1927 г., до 5300 в 1929 г. и далее — с 1930 г. до 1936 г. оставалось практически неизменным: 62003.

Для воссоздания социального портрета «лишенцев» Новосибирска нами был подвергнут машинной обработке массив из 800 личных дел — примерно треть от всех дел, заведенных на лиц, ходатайствовавших о восстановлении в избирательных правах4. Это позволило нам составить представление о демографическом составе «лишенцев», их образовательном уровне, сословной принадлежности до 1917 г., национальном составе, партийности, участии в общественной жизни, изменении социального положения. Кроме того, по сохранившимся в архивах отзывам, жалобам, заявлениям мы можем судить об отношении к ним сослуживцев, соседей, родственников. Источники, обладая большими информативными возможностями, позволяют реконструировать облик как в целом всей группы «лишенцев», так и ее отдельных категорий.

Среди лишенных избирательных прав и в 1920-е и в 1930-е г. почти 3/4 составляли мужчины. Женщин, как правило, лишали прав только за торговлю и предпринимательство, как членов семей «лишенцев» и — в редких случаях — как административно-ссыльных. Женщины-«лишенки» были менее образованны, чем мужчины: преобладали получившие начальное образование, а то и вовсе неграмотные. Лишь 1/5 часть женщин получили среднее, средне-специальное или высшее образование. В отличие от мужчин, они почти не принимали участия в общественной жизни, не состояли в профсоюзах. Почти 60% из них были домашними хозяйками, остальные — работали в советских учреждениях или по найму.

Говоря о возрастном составе «лишенцев», следует отметить, что 60% из них в 1920-е г. и 72% в 1930-е было от 30 до 50 лет. Значительная часть молодежи в 1930-е гг. смогла восстановиться в правах благодаря Постановлению ЦИК, принятому в 1930 г. Доля людей от 50 лет и старше никогда не превышала 15%.

Уровень грамотности городских «лишенцев», составлявший в 1927 г. 90%, в 1930-е гг. снизился. Это объясняется двумя причинами. Во-первых, в 1927 г., согласно принятой «Инструкции о перевыборах в Советы», в массовом порядке лишили избирательных прав всех бывших белых офицеров, чей уровень образования оказался высок даже для городского населения. И, во-вторых, в 1930-е гг. в городе в значительном количестве стали оседать бежавшие из деревень крестьяне, а среди этой категории 20% были неграмотными. В 1930-е гг. в Новосибирске среднее, средне-специальное и высшее образование имели 43% «лишенцев». Большинство из них до лишения прав работали в советских учреждениях.

По утверждению большевиков, лишенные избирательных прав являлись «классовыми врагами пролетарского государства».Таковыми, в первую очередь, считались представители привилегированных до революции сословий. В связи с этим можно было предположить, что в общем числе «лишенцев» окажется весьма высоким удельный вес выходцев из дворянства, купечества, духовенства (хотя необходимо иметь в виду, что сословное деление к 1917 г. уже не отражало адекватно реальную социальную структуру российского общества). Однако в Новосибирске в 1920-е и 1930-е гг. 95% «лишенцев» не относились к этим социальным группам: около трети городских «лишенцев» происходили из мещан, а 65% — из крестьян. При этом следует учитывать, что в центральных районах страны процент привилегированных сословий среди «лишенцев» был выше, так как Сибирь в этом смысле регион специфический, до революции здесь практически не было дворянства.

Нельзя не затронуть и вопрос о национальном составе «лишенцев», так как в литературе высказывались предположения, что при лишении прав дискриминировались национальные меньшинства. На этот факт указывает, в частности, Эл.Кимерлинг, анализируя национальный состав «лишенцев» Украины5. А.И.Добкин также отмечает, что в Ленинграде и Свердловске «доли евреев, немцев, китайцев, греков среди лишенцев в несколько раз превышают доли соответствующих этнических групп в населении тех же местностей»6. Однако, по данным, относящимся к Новосибирску, эти предположения не подтверждаются. В 1927–1930 гг. в изучаемой группе «лишенцев» этнический состав выглядел следующим образом: русских — 88%, украинцев — 4%, белорусов — 2%, евреев — 2%, татар — 1,5%, немцев — 0,5%, поляков — 0,5%, всех остальных (армян, молдаван, венгров и других) — чуть более 1%. Сравнивая эти цифры с национальным составом населения Новосибирска на 1928 г., можно утверждать, что они вполне сопоставимы (за исключением чуть более высокой доли русских — в пределах 2%) и, следовательно, дискриминации «лишенцев» по национальному признаку в эти годы в Новосибирске не было. В 1930-е гг. среди городских «лишенцев» до 7% увеличилась доля евреев, что связано с ростом числа административно-ссыльных, 1/4 которых составляли евреи. Таким образом, за исключением нетипичной ситуации с административно-ссыльными, среди которых практически не было уроженцев Сибири, национальный состав «лишенцев» почти не претерпел изменений в 1930-е гг. Поэтому у нас нет оснований говорить, что в Сибири при лишении избирательных прав сознательно дискриминировались национальные меньшинства.

Мы привели только самые общие демографические характеристики «лишенцев». Однако каждая из названных категорий имела значительные отличия по составу, происхождению, месту рождения, занятиям и т.д. Попытаемся рассмотреть более подробно каждую из этих групп.

Согласно статье 65 Конституции РСФСР 1918 г., определялись семь категорий граждан, не имевших права избирать и быть избранными в Советы всех уровней. Прежде всего сюда были отнесены «лица, прибегавшие к наемному труду, с целью извлечения прибыли»7. В городе данная группа была чрезвычайно разнородной: к ней относились «бывшие эксплуататоры» — помещики и предприниматели, бывшие «кулаки», кустари и ремесленники, пользовавшиеся наемным трудом, разного рода мелкие хозяева. В этой группе преобладали люди старше 40 лет, хотя среди кустарей и ремесленников нередко встречались и молодые. 70% этой группы составляли ремесленники и бывшие «кулаки», среди которых крайне мало уроженцев Сибири. Многие «кулаки» были удачливыми крестьянами-переселенцами с Украины и Белоруссии, а также из губерний Центральной России. Среди кустарей, напротив, много сибирских уроженцев — и выходцев из деревни, и коренных горожан. Тех, кого можно было бы назвать крупной буржуазией, кто подлежал лишению прав по пункту «а», в изучаемой группе единицы, и почти все они приезжие, оказавшиеся по разным причинам в Сибири (некоторые из них в 1930-е гг. спасались от угрозы лишения прав, переезжая из города в город).

Образовательный уровень «эксплуататоров наемного труда» также оказался весьма разнородным. Среди бывших «кулаков» грамотных было 80%, что для сельской местности было высоким показателем (для сравнения: по Сибирскому краю, согласно Переписи 1926 г., грамотными были лишь 27%)8. «Кулаки» и кустари имели в основном начальное или домашнее образование, а помещики и предприниматели — среднее или высшее.

По роду занятий и степени участия в общественной жизни «кулаки» и кустари также значительно разнились. «Кулаки» до раскулачивания были достаточно уважаемыми в деревнях людьми (60% из них до 1926 г. занимали там различные выборные должности), и опасения большевиков, что они могут оказать существенное влияние на мнения и настроения односельчан, несомненно имели основания. Занятия этой части «эксплуататоров» до раскулачивания были стабильны: и до революции, и в годы гражданской войны, и при советской власти они занимались хлеборобством, за исключением участвовавших в войнах по мобилизации — как в составе Белой, так и Красной армий. Репрессиям со стороны Советской власти до конца 1920-х гг. «кулаки» не подвергались и лишь после ликвидации их хозяйств оказались в городе, где осваивали рабочие специальности либо занимались кустарным трудом. Власти с большой неохотой восстанавливали их в правах, почти 90% из них оставались в списках «лишенцев» до ликвидации самого института «лишенчества» в 1936 г.

Ситуация с кустарями несколько сложнее. «Эксплуататорами» их стали считать только с 1926 г., а до этого работа с двумя учениками или одним взрослым наемным рабочим не рассматривалась как эксплуатация. Очевидно, кустарей и единоличников большевики лишали избирательных прав, чтобы уничтожить негосударственный экономический сектор и частную собственность. Став в 1927 г. «лишенцами», они очень настойчиво добивались восстановления в правах, тем более, что половина из них состояла в профсоюзах, различных общественных организациях, был даже один член ВКП(б). Занятия их также относительно стабильны: ученичество, собственная практика, затем — работа на заводах, железных дорогах и т.п. Более 60% подававших апелляции кустарей были восстановлены в избирательных правах, так как имели пятилетний стаж работы и членства в профсоюзах. Многие кустари возмущались фактом лишения их избирательных прав, считая себя «самыми что ни на есть пролетариями» — и по происхождению, и по характеру труда. Во избежание тягот «лишенчества» многие кустари закрывали свое дело и старались по возможности устроиться на государственных предприятиях.

К следующей группе «лишенцев» Конституция 1918 г. относила «живущих на нетрудовые доходы», но фактически сюда причисляли и торговцев. По численности это самая значительная категория — как в целом по стране, так и в Новосибирске, где в разные годы она составляла от 30 до 44% от всех «лишенцев»9. Необходимо отметить, что социальный состав этой категории, в отличие от «эксплуататоров», в меньшей степени претерпел изменения. В 1918 г. «лишенцами» стали все торговцы независимо от размаха их предприятия. Исключение составляли лишь торговцы в разнос. Однако в 1926 г. и их причислили к «живущим на нетрудовые доходы», не беря во внимание, что многих вынудила заняться торговлей безработица. Единственным за все годы значительным расширением круга этой категории стало причисление в 1924 г. к «буржуазии» всех, кто когда-либо торговал, в том числе и до революции10.

По составу эта группа «лишенцев» достаточно разнородна: сюда причислили как бывших профессиональных предпринимателей, управляющих, приказчиков в купеческих лавках (хотя последних, если следовать букве закона, не должны были лишать прав, так как они являлись наемными работниками), так и когда-либо торговавших — независимо от размеров торговли и времени, в течение которого они этим занимались. Поражает в отдельных случаях несущественность причин лишения прав: «продавала молоко от своей коровы», «продавала масло своим соседям».

Основную массу данной группы в 1927–1936 гг. составляли мелкие торговцы, относительно крупных же предпринимателей было мало. Более половины «лишенцев» этой группы — люди от 35 до 50 лет, пожилых и молодых было приблизительно равное количество (около 20–25% в разные годы). Причины, заставлявшие молодежь заниматься торговлей, различны. Кто-то пытался получить дополнительные доходы к основному заработку, для кого-то в условиях безработицы это был единственный способ обеспечить себе существование. Некоторые продолжали традиции своих родителей — например, дети «кулаков», продававшие выращенное зерно или другие продукты на рынке. Они-то и дали высокий процент молодежи в этой группе. Интересно отметить, что дети бывших предпринимателей-горожан, напротив, всеми возможными способами «открещивались» от занятий и доходов своих родителей и старались устроиться на работу в советские учреждения и на предприятия.

Образовательный уровень этой группы не очень высок: 12% — неграмотные (среди них преобладают женщины-торговки), более половины — с начальным и домашним образованием. Судя по нашим данным, торговля редко для кого являлась постоянным занятием. Крестьяне до лишения прав торговали произведенными в своем хозяйстве продуктами. Некоторые, включая и женщин, выбирали торговые патенты за отсутствием иной работы и необходимого для службы образования. Часто меняли в условиях безработицы свои занятия мужчины: работали по найму, старались устроиться на предприятия, занимались единоличным трудом и, кроме того, торговали.

Примечательна судьба бывших приказчиков, управляющих и части предпринимателей. В начале 1920-х гг. многие из них смогли устроиться в государственные учреждения, как правило, сохраняя профиль работы, — в магазины, на склады различных организаций, — и состояли в профсоюзе Совторгслужащих.

Насколько были удачны апелляции торговцев и предпринимателей на восстановление в правах? В 1927–1929 гг. восстановили лишь треть, а в 1930-е гг. —уже более половины. Это объясняется не гуманностью власти, а тем, что, во-первых, к данной категории в 1930-е гг. многие были отнесены ошибочно, а во-вторых, большая часть бывших торговцев уже имела 5-летний торговый стаж, что и обусловило высокий процент восстановленных в правах «лишенцев» этой категории.

Следующая группа (лишенные избирательных прав по пункту «г» статьи 65 Конституции 1918 г. — монахи, священнослужители и т.п.) составляла 5–7% от всех «лишенцев» в разные годы. Численность этой категории увеличивалась во многом искусственно. По инструкции о выборах 1926 г., прав лишались не только священники, но и все те, кто когда-либо служил при церквах, вспомогательный и технический персонал (псаломщики, хористы, пономари и т.п.)11.

По возрастному и образовательному уровню группа «священнослужителей» неоднородна. Несмотря на преобладание старших возрастов (как правило, сюда относятся священники и церковные старосты), встречались и относительно молодые люди — 1891–1895 гг. рождения. Последние, как правило, служили в церквах псаломщиками, хористами от 1 месяца до 2 лет. Вот один из интересных примеров: в 1923 г. Зырянов А.К. служил вольнонаемным в Енисейском пограничном отряде войск ГПУ, затем, потеряв работу, пошел в псаломщики, за что и был лишен избирательных прав12.

Только священники, как правило, имели духовное образование, у остальных оно было начальным. Отдельно необходимо сказать о тех, кто, согласно инструкциям, не мог быть причислен к «лишенцам», — это верующие, которые не отказались от своих взглядов (чаще всего старообрядцы, тихоновцы, баптисты), выполняли определенные обязанности в общинах, но священнослужителями не являлись, да и не могли быть таковыми, так как многие из них не имели соответствующего образования.

По происхождению только священники принадлежали к духовенству, все остальные были из мещан или из крестьян. По национальному составу: преобладали русские, хотя встречались украинцы и евреи.

Могли ли надеяться люди, лишенные избирательных прав по религиозным мотивам, на восстановление в правах? Кроме тех, кто непродолжительное время работал в церкви, ссылаясь на безработицу, и ошибочно внесенных в список священнослужителей, в 1920-е гг. почти никто восстановления не добился. В 1930-е гг. в связи «с участившимися случаями отречения от сана в значительном количестве»13 перед местными властями встал вопрос — что делать с священнослужителями, отрекшимися от сана? Так, в частности, Томский Окрадмотдел считал «не лишним восстановить в избирательных правах некоторых служителей культа (предварительно тщательно проверив кандидатуры, а также по согласованию с ОГПУ). Подобное мероприятие будет способствовать массовому отказу служителей культа от сана»14. Сибкрайадмуправление, однако, вскоре разъяснило, что отречение от сана автоматически не дает права на восстановление в правах и в каждом подобном случае необходимо ходатайствовать перед ВЦИК15.

Участь отрекшихся от сана священнослужителей была незавидной. Поскольку на биржах труда их, как «лишенцев», не регистрировали, на работу в учреждения не брали, пожилым людям приходилось наниматься чернорабочими, браться за тяжелую физическую работу, так как только это давало надежду стать со временем полноправными гражданами.

Лишенные избирательных прав по пункту «д» Конституции 1918 г. вызывали особое внимание властей. Поначалу к этой категории отнесли только служащих и агентов царской полиции, особого корпуса жандармов и членов царствующего дома. В 1920-е гг. сюда постепенно стали включать крупных чиновников царской России, военачальников, а с 1926 г. — всех бывших белых офицеров и военных чиновников. Таким образом, к 1927 г. численность этой категории значительно возросла. Так, в Новосибирске лишенные прав по пункту «д» составляли 29% от всех «лишенцев», тогда как и до 1927 г., и в 1930-е гг. их доля не превышала 8%16.

Среди полицейских в исследуемой нами новосибирской группе нет высших чинов полиции и жандармерии. В основном это мелкие служащие или технический персонал карательных органов: городовые, стражники, урядники, надзиратели, учетчики, шоферы, писари и т.п. По большей части это были люди по 45–55 лет, лиц моложе 40 лет среди них нет. Старшие по возрасту служили в карательных органах до 1914 г., более молодые — в годы первой мировой войны (служба в полиции освобождала от призыва на фронт, и молодые люди пользовались этой возможностью, что и подчеркивали в своих анкетах и заявлениях, пытаясь добиться восстановления в правах).

Уроженцы Сибири составляли менее половины данной группы. Это связано с тем, что многие из них — переселенцы, не сумевшие устроить свою жизнь в других регионах. Как правило, перепробовав все возможные занятия в городе — работу по найму, извоз, мелкую торговлю и т.п., они нанимались в полицию, жандармерию, преимущественно — на низшие должности. Образовательный уровень представителей рассматриваемой группы невысок: почти у 80% начальное и домашнее образование, 12% вовсе неграмотны (технический персонал) и лишь у 8% среднее образование. Несмотря на невысокий уровень образования, 45% из них уже в годы гражданской войны работали в советских учреждениях, на складах, почтах, заводах и в мастерских на низших или технических должностях, например писарями, кладовщиками, сторожами, шоферами. Только очень немногие бывшие полицейские работали в советской пенитенциарной системе по своей специальности — надзирателями. В 1921 г. ВЦИК принял постановление, в котором предписывалось соблюдать осторожность при предоставлении этим людям более или менее ответственной работы, так как «каждая ошибка в этом отношении будет дискредитировать советскую власть в глазах широких трудящихся масс»17. Однако и по выходе этого постановления бывшие полицейские в изучаемой группе продолжали работать в советском аппарате.

Не попавшие в государственный аппарат бывшие служащие карательных органов занимались хлебопашеством, работали по найму. Горожане состояли в профсоюзах, а 40% из членов профсоюза занимали выборные должности. И не меньше половины бывших полицейских вполне адаптировались в послереволюционном обществе. Этому способствовало и то, что 1/5 этих людей отслужила в Красной Армии, а некоторые принимали участие в партизанском движении. В Белой армии и в карательных органах белых никто из них не служил. Убеждая власти в своей лояльности им с первых дней большевистской революции, они отмечали, что попали в полицию или жандармерию случайно и не только не участвовали в подавлении революционного движения, но поддерживали его в силу своего «пролетарского» происхождения. И действительно, по происхождению они не принадлежали к привилегированным сословиям (95% — из крестьян, 5% — из мещан), что отчасти облегчило их интеграцию в новое общество.

Местные власти учитывали, что большинство этих людей работали в карательных органах царской России на низших должностях, имели пятилетний трудовой стаж при советской власти, участвовали в общественной жизни, состояли в профсоюзах, служили в Красной Армии. Именно потому 50% из них после возбуждения ходатайства были восстановлены в избирательных правах.

Многих бывших белых офицеров, военных чиновников, а также служивших в милиции у Колчака (исключение составляли те, кто работал в милиции Временного правительства) впервые лишили избирательных прав в 1927 г. И именно на перевыборную кампанию этого года приходится пик обращений «лишенцев» этой категории в избирательные комиссии с ходатайствами о восстановлении в правах. В 1930-е гг. число апелляций бывших белых офицеров снизилось, большинство из них обращались по поводу повторного лишения прав местными властями.

Основную массу бывших белых офицеров в исследуемой группе составляли люди в возрасте от 30 до 45 лет (40% — 35-, 40-летние). Это были ещ активные граждане, представители интеллигенции, подавляющее большинство которых не являлись профессиональными военными. Многие из них впервые оказались на фронте в годы первой мировой войны по мобилизации. В 1915–1916 гг., в связи с нехваткой на фронте младшего командного состава, выпускников гражданских учебных заведений отправляли в школы прапорщиков, где они и становились офицерами военного времени. После октября 1917 г. их демобилизовали, они возвратились домой, но были вновь мобилизованы — теперь уже в Белую армию.

Люди старшего поколения среди бывших белых офицеров до первой мировой войны работали учителями, агрономами, землемерами и т.д. В 1914–1915 гг. они служили в царской армии, а с началом гражданской войны были мобилизованы в Белую армию или вступили туда добровольцами. Кадровых офицеров среди этой группы очень мало (3%), и все они принадлежат к старшим возрастным группам.

Почти половина бывших белых офицеров впервые оказались в Сибири в годы гражданской войны. Многие из них — уроженцы центральных районов России, но еще больше с Урала и из Поволжья. Этим объясняется однородный национальный состав этой группы «лишенцев» — преимущественно русские и только 6% — украинцы, поляки и немцы.

Образовательный уровень этой группы был самым высоким по сравнению с «лишенцами» других категорий: несколько человек с начальным образованием (служившие в милиции у Колчака) и незаконченным средним, 40% — со средним, 45% — со средним специальным и 10% — с высшим.

В отличие от лишенных прав по пункту «д» Конституции 1918 г. — группы, где почти все были выходцами из крестьян, здесь социальный состав не так однороден: 45% указали, что принадлежали к низшему городскому сословию — мещанству, 3% — к дворянству, 3% — к духовенству, 2% — к почетным гражданам. Однако оказалось немало белых офицеров и крестьянского происхождения. Чтобы обосновать свою «нечуждость» советской власти, последние писали, что происхождение у них «пролетарское»: даже в годы учебы им приходилось работать по найму (родители не могли их содержать). И все же для большевиков бывшие белые офицеры представляли идеальный образ классового врага.

После мобилизации в Белую армию, некоторые, не желая участвовать в гражданской войне, дезертировали, 55% в изучаемой группе после пленения (или добровольно) перешли на сторону Красной Армии. В принципе, белые офицеры, служившие затем в Красной Армии, не должны были лишаться избирательных прав, но в «Инструкции о выборах» 1926 г. не уточнялось, что подразумевается под «активным участием в защите советской республики»18, и местные власти произвольно трактовали смысл этого пункта.

Несмотря на то, что 40% бывших белых офицеров были репрессированы советской властью и отбывали наказание, к 1921 г. почти все приступили к трудовой деятельности (за исключением эмигрировавших в Китай). К моменту лишения их прав это были образованные, опытные специалисты, работавшие в советских учреждениях бухгалтерами, счетоводами, учителями, врачами, агрономами, ветеринарами и т.д. Один из них служил краевым специалистом по коневодству, другой — краевым инженером Западной Сибири, несколько человек занимались научной работой. Многие участвовали в общественной жизни (90% состояли в профсоюзах и почти 80% занимали различные выборные должности).

Относительно молодые представители этой группы помимо основной профессиональной деятельности с энтузиазмом организовывали драматические кружки, хоровые коллективы, участвовали в антирелигиозной кампании и т.п. Таким образом, можно сделать вывод, что многие бывшие белые офицеры к 1927 г. вполне адаптировались в постреволюционном советском обществе. Но, разумеется, не все. Судя по нашим данным, сложнее пришлось людям старшего поколения: они хотя и работали в советском аппарате, но не участвовали в общественной жизни столь активно, как молодежь. Особенно тяжело приходилось тем, кто вернулся из эмиграции: к ним относились с еще большим недоверием, и они чаще других попадали в разряд безработных.

Хотя многие бывшие белые офицеры и работали в советских учреждениях, не следует идеализировать их отношения с советской властью. По отношению к ним постоянно сохранялось настороженное отношение коллег, партийных и советских работников, которые в случае недовольства писали жалобы, доносы.

В то же время власти относились к бывшим белым офицерам сугубо прагматически: их знания и опыт были необходимы, особенно в Сибири, проблема привлечения в советский аппарат квалифицированных специалистов была крайне остра. Еще до массового лишения прав белых офицеров, в 1925 г. Сибкрайисполком поднимал перед ВЦИКом вопрос о восстановлении в избирательных правах ответственных советских работников, которые ранее были министрами в правительстве Колчака. Речь, в частности, шла о Н.В.Дмитриеве — начальнике Валютного отдела Управления УполНКФ в Сибири (при Колчаке он был товарищем министра продовольствия), и Г.А.Краснове — заместителе Уполномоченного НКФ по Сибири, о ряде других лиц. Председатель Сибкрайисполкома Р.И.Эйхе, добиваясь положительного решения этого вопроса перед ВЦИКом, писал, что «они являются по степени своей квалификации и дарованиям исключительными работниками»19. ВЦИК разъяснил: прав должны лишаться все министры и другие ответственные чиновники Белой армии. Однако Сибкрайисполком вторично ходатайствовал о восстановлении в правах отдельных работников и отправил в Москву на них блестящие отзывы-характеристики20.

В 1926–1927 гг. вновь обсуждается вопрос о бывших белых офицерах. Принимая в 1926 г. решение о лишении их избирательных прав, ВЦИК поставил Сибкрайисполком в затруднительное положение: с одной стороны, согласно инструкции, советские органы должны были лишить прав всех белых офицеров, не служивших в Красной Армии, а таковых в Сибири насчитывалось 1608 человек (по Новосибирску — 1042), а с другой стороны — «многие из подлежавших лишению состоят агрономами, учителями и другими активными работниками советского аппарата». Сибкрайисполком ходатайствовал перед ВЦИКом о предоставлении в отдельных случаях избирательных прав офицерам Белой армии, не служившим в Красной Армии. Однако 6 января 1927 г. ВЦИК отклонил ходатайство «в связи с большими политическими затруднениями». Однако Сибкрайисполком настаивает и опять обращается в Москву, теперь уже в ЦК ВКП(б), считая, что «огульное лишение избирательных прав бывших белых офицеров и военных чиновников нарушает нормальную работу аппарата края»21. В результате было получено разрешение восстановить в правах особо ценных работников. В исследуемой группе в 1927–1928 гг. было восстановлено в правах 70% — те, кто имел пятилетний трудовой стаж либо был ошибочно внесен в список «лишенцев», ибо ранее служил в Красной Армии.

В конце 1920-х гг. одной из самых многочисленных была категория членов семей «лишенцев». По Конституции 1918 г. они не лишались избирательных прав. Впервые на общероссийском уровне эта категория была введена в 1925 г. и первоначально охватывала только детей «бывших»22, а в 1926–1927 гг. стала одной из самых массовых (по СССР в 1927 г. — 38%)23. В 1930-е гг. численность этой категории резко уменьшилась в связи с принятым ЦИКом СССР 22 марта 1930 г. постановлением «Об устранении нарушений законодательства СССР»24. Этот документ, возникший в результате обсуждения проблемы «лишенцев» в Политбюро25, предусматривал восстановление в избирательных правах достигших в 1925 г. совершеннолетия и не зависящих от родителей детей «лишенцев». Казалось бы, гуманная по тем временам мера преследовала, однако, сугубо прагматическую цель — внести раскол между поколениями. Большевики, считая, что старшее поколение перевоспитать уже не удастся, давали шанс молодежи. В результате многие дети «лишенцев» в Новосибирске постарались разорвать все отношения и связи с родителями.

В категорию членов семей «лишенцев» входили не только дети, жены, тещи, матери, но были даже случаи, когда работающие мужчины оказывались «иждивенцами жен-торговок». В возрастном отношении в этой группе преобладала молодежь: 70% в конце 1920-х гг. и 60% — в 1930-е. Жены и матери лишенных избирательных прав, как правило, занимались домашним хозяйством, в профсоюзах не состояли, поэтому и не восстанавливались в правах, если не могли доказать свою независимость от главы семьи. Следует отметить, что некоторые женщины, очень настойчиво добиваясь своего восстановления, даже разводились с мужьями.

Судьбы детей «лишенцев» после окончания учебы складывались по-разному, но примерно трети из них удалось устроиться в советские учреждения или на предприятия. Остальные либо работали по найму, занимались кустарным промыслом, либо оказывались безработными. В 1930-е гг. 80% членов семей в изучаемой группе были восстановлены в избирательных правах.

И последняя категория лишенных избирательных прав по Конституции РСФСР 1918 г. — осужденные. С 1922 г. появилась новая группа «лишенцев» — административно-ссыльные, которых местные власти учитывали вместе с пораженными в правах по суду. Численность административно-ссыльных существенно увеличилась в конце 1920-х гг. и в 1930-е гг. оставалась стабильной, составляя 13% от всех «лишенцев» Новосибирска26. В этой группе преобладали уроженцы Центрального, Северо-Западного, Донецко-Приднепровского, Южного районов, Белоруссии. 70% из них имели среднее, средне-специальное и высшее образование. 90% ранее состояли в профсоюзах и 40% занимали различные выборные должности. 65% административно-ссыльных в изучаемой группе были высланы за взятки должностным лицам, валютные операции, контрабанду и т.д. Большинство из них не служили в Белой армии и ранее не были репрессированы. Вопреки нашим предположениям, лишь незначительное число административно-ссыльных состояли в оппозиционных большевикам партиях (эсеров и меньшевиков), а 1/3 из них служили в Красной Армии. Большинство до ссылки работали в советских учреждениях, на предприятиях или занимались частной практикой, индивидуальной трудовой деятельностью. В Новосибирске местные власти привлекали их к работе в советском аппарате, и некоторые по окончании срока ссылки остались в этом городе. Так, в частности, Н.Я.Брянцев — горный инженер, проходивший по «шахтинскому делу», в Новосибирске работал при Сибкрайисполкоме консультантом, Н.И.Белоусов — бывший главный инженер Мартайгинского комбината, работал инженером в Новосибирске, А.М.Валькенштейн — в прошлом редактор «РОСТа» и сотрудник «Известий ЦИК», работал при Сибкрайисполкоме27.

По национальному составу эта группа в 1930-е гг. отличалась от других: в ней было 26% евреев. Однозначно определить причину этого невозможно, но мы полагаем, что, во-первых, административно-ссыльные прибывали из районов, где евреи составляли значительный процент населения (Одесса, Белоруссия, Украина и др.), а во-вторых, среди этих людей в Новосибирске было много представителей интеллигенции — социальной группы, в которой доля евреев традиционно высока.

С окончанием срока административной ссылки (как правило, 3–5 лет) истекал и срок поражения в избирательных правах. Если не протестовало ОГПУ, ссыльного восстанавливали в правах. В исследуемой группе 95% административно-ссыльных в 1930-е гг. вновь стали полноправными гражданами.

Лишение избирательных прав было важной частью социальной политики большевиков. В обществе, где статус гражданина определялся не степенью образованности, не экономическим положением, а наличием политических и гражданских прав, принадлежность к «полноправным» или «лишенцам» играла решающую роль. Как только человек оказывался в списках «лишенцев», его увольняли с работы, исключали из профсоюза, могли выселить его семью, повышали налоги, а в 1930-е гг. лишали продуктовых карточек, автоматически поражали в правах членов его семьи, исключали детей из школ и вузов. Одним словом, «лишенцы» находились в маргинальном положении, становясь изгоями общества. Так, если судить по новосибирским «лишенцам», за исключением части бывших полицейских, священников и социально опасных элементов, под удар попали наиболее социально и хозяйственно деятельные слои населения. Среди лишенных прав преобладали люди активных возрастов (60% от 30 до 50 лет), с высоким уровнем грамотности (90%) и образования. К 1927–1928 гг. многим из числа «бывших» удалось до известной степени адаптироваться в советском обществе. Они работали в государственных учреждениях, на предприятиях, состояли в профсоюзах, участвовали в общественной жизни. Нашли свою нишу в обществе зажиточные крестьяне и кустари, и большевики не зря опасались их влияния на выборах, так как к моменту лишения прав они проявили высокую активность в общественной жизни и профессиональной деятельности.

Вместе с тем большинство «лишенцев» ни по происхождению, ни по социальному положению не принадлежали к «эксплуататорским классам». В принципе, они не были и политическими противниками большевиков (лишь незначительная часть принадлежала к оппозиционным партиям), и, следовательно, в огромном большинстве не могли считаться «врагами» советской власти.

«Лишенчество» несло в себе множество тяжелых последствий: помимо очевидного — разрушения воссоздавшейся в годы нэпа социально-культурной и экономической инфраструктуры, можно выделить главное — происходила маргинализация социально-активных слоев населения. Часть этих людей оказывалась за рамками правового общества, другая часть, вопреки обстоятельствам пытавшаяся адаптироваться к новым условиям, порывала связи с прошлым, с родственниками, меняла занятия, место жительства и в результате оказывалась в социальном и психологическом вакууме. Особенно пагубно «лишенчество» сказалось на молодежи и институте семьи в целом. Члены семей «лишенцев» оказывались перед выбором: либо сохранять семью, оставаясь без средств к существованию и перспектив на будущее, либо порвать отношения с родителями, супругами и этим обеспечить себе видимость некоторых перспектив. Многие городские семьи решали эту дилемму в пользу второго варианта, тем самым разрушая устойчивые семейные отношения.

Предпринятое нами исследование социального портрета «лишенцев» в Новосибирске конца 1920-х — начала 1930-х гг. во многом носит предварительный характер. Мы только в общих чертах представили здесь демографический, этнический и социальный состав изучаемой группы в целом и отдельных ее категорий. Вместе с тем целый ряд вопросов, касающихся структуры и состава «лишенцев», социальной политики большевиков по отношению к этой категории населения, нуждается в дополнительной разработке.

Примечания:


1.
СУ РСФСР 1918 г. №51 (Основной Закон); СУ РСФСР 1922 г. №125, ст.153.
2.
Новосибирск, 100 лет: События: Люди. Новосибирск, 1993. С.121,145.
3.
ГАНО. Ф.1347. Оп.1. Д.2429. Л.15–19.
4.
Там же. Д.1–620; там же. Оп.2. Д.320.
5.
Kimerling E.Civil Rights and Social Policy in Russia, 1918–1936 // Russian Review. Vol.41. 1982. January. № 1.
6.
Добкин А.И. Лишенцы, 1918–1936 гг.// Звенья: Исторический альманах. М.; Спб., 1992. С.606.
7.
СУ РСФСР 1918 г. №51.
8.
Cибирский край: Статистический справочник. Новосибирск, 1930. С.15–19.
9.
Гос. Архив Новосибирской области (ГАНО). Ф.1347. Оп.1. Д.2429. Л.15–19.
10.
СУ РСФСР 1924 г. №71. Ст.695; СУ РСФСР 1926 г. №75. Ст.577.
11.
СУ РСФСР 1926 г. №75. Ст.577.
12.
ГАНО. Ф.47. Оп.1. Д.531. Л.128.
13.
Там же. Оп.5. Д.99. Л.123–124.
14.
Там же.
15.
Там же. Л.121–122.
16.
Там же. Ф.1347. Оп.1. Д.2429. Л.15–19.
17.
СУ РСФСР 1921 г. №62. Ст.440.
18.
СУ РСФСР 1926 г. №75. Ст.577. П.15к, примечание.
19.
ГАНО. Ф.47. Оп.1. Д.233. Л.73.
20.
Там же. Л.90, 90об.
21.
ГАНО. Ф.2–П. Оп.2. Д.122. Л.2.
22.
СУ РСФСР 1925 г. №79. Ст.603.
23.
ЦГАОР. Ф.3316. Оп.2. Д.918. Л.61–63.
24.
СЗ СССР 1930 г. №19. Ст.212.
25.
ЦГАОР. Ф.3316. Оп.2. Д.912. Л.4.
26.
ГАНО. Ф.1347. Оп.1. Д.287. Л.15–19.
27.
Там же. Д.289. Л.186; Там же. Оп.2. Д.214.